Мир и хохот

Но где Стасик?! Что с ним?! Что?! Одна рана за другой…

Глава 2

Степан Милый (такова уж была его фамилия) лежал на траве. Вокруг на расстоянии тысячи километров суетились люди, летали взад и вперёд самолёты, не своим голосом кричали убитые, а он всё лежал и лежал, глядя на верхушки деревьев. Давно в небо не смотрел.

Если и видел он что-нибудь в небе, то только одних пауков. Таково было его видение. Ни жить, ни умирать не хотелось. Хотелось другого, невиданного. Впрочем, желание это было настолько смиренным, что даже не походило на желание.

И тогда Степанушка запел. И петь как раз он любил в далёкое небо, как будто там были – по ту сторону синевы и пауков – невидимые, но почтительные слушатели.

«Не надо так много мраку», – всегда думалось ему, когда он пел.

Пел он не песни, а несуразно дикое завывание, которое он поэтизировал.

Наконец привстал.

«Как разрослась Москва, однако», – мелькнула мысль.

Мысли Степанушка не любил. Да и Москва порой казалась ему до сих пор огромной, но загадочной деревней всего мира.

И всё-таки посмотрел на людей.

«Ну куда так торопятся, куда бегут? От смерти, что ли, прячутся, – зевнув, подумал он. – От смерти лучше всего спрятаться сиднем».

И угрюмо-весело пошёл вперёд во двор, приютившийся между полунебоскрёбами.

Под кустами, за деревянным столом, точно укрывшись от небосклона, пили пиво ребята лет двадцати.

Степан подошёл. Был он совершенно неопределённого возраста, кто дал бы ему сорок, кто тридцать, а кто и пятьдесят.

Ребята, увидев его, замерли, как во сне, сами не зная почему.

Но теперь он уже не пел.

Ребята переглянулись.

А Степан Милый быстренько себе юркнул в подземную пасть метро.

– Говорят, пол-Москвы под землёй прячется от грехов и бед, – зевнув, слегка толкнул толстую бабу. – Под землёй хорошо! Я люблю метро, – гаркнул он в ухо проходящей даме.

…В вагоне было удобно, душевно тепло от множества народу. Реяло всё-таки и что-то нездешнее. Милому тут же уступили место. Он сел и решил просто покататься взад и вперёд, благо линия метро была длинная – километров сорок-пятьдесят поди. Он много лет так и катался бы туда и обратно, если бы разрешили. Больше всего Милый не любил что-то совершать.

А вот на лица до боли родных людей вокруг, в вагонах, – это хлебом не корми, только дай ему их созерцать.