Поросозерский ковчег. В проталинах памяти

Предоставлю ему самому возможность объясниться с читателем…

«…На тихом часе мы разбаловались, расшумелись, стали бросаться подушками. Вошёл наш воспитатель. Он посчитал зачинщиком беспорядка в спальной комнате именно меня. Я был выставлен в сумеречный коридор, там и оставался. Сам воспитатель вышел из нашего корпуса.

Через короткое время он снова пришел проверить нас. Отворив дверь спальной комнаты, увидел, что его постель (подушка и одеяло) лежали на полу. Воспитатель спал в одной с нами комнате, и его кровать стояла у входа.

Вечером в главном корпусе собрался педсовет. Нас по очереди вызывали в кабинет начальника лагеря и спрашивали, кто из нас был зачинщиком. Ребята выходили из кабинета в слезах. Мои друзья – Васька Калясев, Толя Горшков, другие парни – плакали перед педсоветом.

Я вошел последним. Толстая женщина – начальник лагеря – заявила:

– Итак, ты нам сейчас всё расскажешь.

Я ответил, что не знаю. И не врал: дверь в спальню была плотно закрыта, а наказание своё в коридоре я отбывал честно.

– Не хочешь отвечать? Тогда мы отчислим тебя из лагеря. И билет на обратную дорогу тебе придется покупать за свои деньги, – пригрозила директриса.

Она красноречиво обвела взглядом собравшихся за столом воспитателей. Те одобрительно загудели.

В ту секунду меня пронзила мысль: на весь поселок, где я жил, было выделено всего три путевки в пионерлагерь на Украину, мама заплатила за неё шестьдесят рублей – по тем деньгам это почти месячная зарплата уборщицы. И от этой мысли у меня похолодело внутри. Я представил, как явлюсь домой. Мама сначала обрадуется, потом удивится такому скорому возвращению. Узнав подробности, будет ругать меня, а под конец горько заплачет от черной сыновней неблагодарности. А я безгранично любил и уважал маму, ведь она многое пережила, прошла всю войну, имела награды.

– Он даже не плачет! Что с ним разговаривать! – воскликнула толстая начальница. Педагоги тоже цепко следили за выражением моего лица. – Завтра же отправить его домой! – отчеканила она.

Конечно, повторной угрозы я еще больше испугался, но почему не заплакал – самому теперь удивительно. Помню, твердил:

– Не знаю, кто сбросил на пол постель Владимира Федоровича.