Плач по Блейку

ГОГОЛЬ В РИМЕ

Николай танцует на площади, а птица в небе,

чарторыжская липа цветет, майор Ариэль!

Что произойдет, то вновь повторится

раз в миллион лет карамелькой под языком.

Николай, он из плаща и носа, из башмака и каштана,

он Себастьян из молочной буквы, из дыма под языком,

оскал его волчий, и плачет глаз-горемыка,

зыблема жизнь – полиэтиленом на рогах у лося.

Твердая твердость есть в Риме, легкая тяжесть,

зрячая зрячесть есть в нем и вещная вещность,

кровная кровь и солнечность кровли есть в Риме,

и птица спешит по гнездо в небесах тороватых.

Вдохнет он себя, а выдохнет серебро

Дона-реки, ни с кем ни знаком, ни рыба, и ни Тарас,

качает себя на кроватке – ребро напоказ,

ах, гули-гули! ах, Коленька, ах баю !

Идет и уходит, как снег под лучом в овраг,

плавит себя до черепа и ноги,

уже на свободе и призрачен, словно враг,

когда жизнь на луну уносят, блеснув, штыки.

От письма-человека остается сфера, стекло,

как от птицы яйцо, от туши сгнившей – жакан,

от всего остается сфера в сфере другой,

объятая третьей, и в ней стоит ураган.

Катайся, круглись, стукайся, закругляй,

пока живешь и бормочешь вещи или слова,

себя узнавая как край, выступивший за край

себя самого как карта, как синева.

СЕРЕДИНА

Птица летит птице навстречу,

к себе приближаясь, к себе приближаясь, к крику.

Не видно зеркала, и к зайцу бежит заяц.

А белые ноги и белая грудь

дрожат от натянутых изнутри пружин.

И рыба плывет к рыбе.

Чжун юн, говорит Кун-цзы, держись середины.

Но зеркала нет.

Встречаясь, они исчезают,

чтоб появиться в ангеле

или в кабане, или бумажном кораблике,

в чашке кофе, в ампутированной ноге,

в ночной фиалке, реже в человеке.

Рыба это не рыба, это почти рыба.

Буква это почти буква, а тело почти тело.

Шрам это почти шрам.

Мы с тобой нащупывает друг друга

как медузу в вазелине желеобразными пальцами.

Мыслит ангел вещами,

а вода рыбой,

и то, что не изменится в мертвом

или в дереве,

и есть середина.

СТЕКЛЯННЫЕ ДИРИЖАБЛИ

Воздух, как лев, лежит и лижет себя,

вылизывает золотой завиток,

что август-иероним переписал, сопя

в сухую книгу реки, в световой глоток.

Лев уходит на водопой, к музыке береговой,

буква скользит над водой,

а ты исчез, словно лишний вес,

отраженный косой косой.