Четыре четверти

от меня нужны емкие, исчерпывающие слова. чтобы те, кто их увидит, прочувствовали «авторскую боль». и «гулкое одиночество». не это прилизанное, фасованное в брикеты, упакованное в целлофан и с биркой, которое я лелею за закрытыми в коттедже ставнями. а то самое одиночество. пустые места. бесцветные пятна, дырки от пуль, метеоритные кратеры там, где раньше бурлила жизнь. рваные края должны быть не затянуты. по-другому агонию не передать.

перед выходом брошу: «вернусь» и выскользну из коттеджа раньше, чем услышу его осторожный стеснительный протест.

домишко слишком оживает в его присутствии. теплее и светлее. и о тишине можно смело забыть. так просто не возможно что-то написать.

ботинки тонут в лужах грязи вперемешку с жухлыми листьями, мутная вода заливается внутрь. я упорно шлепаю дальше, с трудом передвигая ноги, потому что уже все решил. сейчас найду где-нибудь в глуши поваленное сырое дерево и устроюсь там. импровизированное рабочее место. об удобстве мечтать не приходится – такая работа.

я выдавал по душераздирающей драме раз в пару лет. «инфантильный выскочка без вкуса и хоть какого-то подобия таланта». прилавки битком, фанатские письма. давал интервью, томно опускал глаза. молчал задумчиво, нога на ногу, и со вздохом делал вид, что устал от внимания, в сотый раз на ходу придумывая, о чем же мои творения.

«что хотел сказать автор?» «так ли все очевидно?» «главный герой – аллюзия на современное общество? или метафора неистовой потребности в саморазрушении?»

и если бы я хоть немного умел писать, я бы точно выдал что-нибудь стоящее.

ну а как же иначе? не сейчас, полгода назад, для мамы. но я стоял за трибуной как истукан и смотрел в пустые листы, пока в полной тишине мужчины касались уголков глаз краешками платков, а женщины, склонив головы, прятали лица под плотной вуалью.

на что я рассчитывал? на импровизацию? на манну небесную? ту самую, которая заставила его перебегать дорогу в дождь?

может, я молчал, потому что знал: даже будь на тех помятых клочках бумаги хоть самое убогое подобие речи, как только я открыл бы рот – завыл бы.

и не смог бы остановиться.

но если бы тогда я написал хоть строчку, это было бы первым шагом. к прощанию. к тому, чтобы его отпустить. для тех, кто пришел тогда, разницы нет – вторил бы я тишине, или хвалил бы его за доброту, выдержку и самоотдачу, или вспомнил бы какую-нибудь забавную историю о нем.

или орал бы от боли.

какая разница.

и маме не стало бы легче.