Фосс

Девушку ничуть не утешило, что временами в ней бушевал огонь вдохновения – увы, важно лишь то, как ты действуешь здесь и сейчас. Она до боли стиснула поводья и хлыстик, зажатый в той же руке, – красивую, но бесполезную игрушку с перламутровой рукояткой. Она носила его с собой в память об одном старике, которого не видела с детства.

– Вон у той девицы – кислая физиономия, – заметил матрос, который разговаривал с Пэлфрименом.

– Мне бы твои глаза, Дик. Сам-то я особо не вижу, – признался его сотоварищ.

– Кислая физиономия никого не красит. Какая разница, леди она или нет?

– Разница есть, Дик. Тут тебе ничего не светит.

– Там даже подержаться не за что!

– Тебе бы и не предложили.

– Я – за права простого человека, – проворчал матрос, которому приснился сон.

– Ладно, Дик. Я-то не оспариваю твоих прав, но есть пазы, в которые они не войдут так просто. Эта леди встретит какого-нибудь джентльмена, и они состыкуются так же верно, как «ласточкины хвосты».

– Ха-ха! – рассмеялся сновидец. – Хотя к этому все и сводится.

– Ты и правда так думаешь? – спросил его товарищ, который благодаря привычке к размышлению и жизни в открытом море поднялся от низин наивного простодушия к высотам житейской умудренности. – Ну ты и котяра, Дик! Леди терпеть не могут, когда вокруг юбки вьется какой-нибудь бродячий кот. Им подавай любовь. Как видишь, эта – тоже не исключение.

– С чего ты взял, что она влюблена? Ты ведь и разглядеть ее толком не можешь – едет себе на лошади, расстояние приличное, раньше вы не встречались!

– Такова их природа, и так они коротают время, когда не глядят в книжки и не дуют в свои перчатки.

– Все-таки ты хитрец, – рассудил Дик, – да еще и в окна подглядываешь.

Кавалькада пересекла пустырь у пристани и обогнула груду ящиков и прочего груза, который еще не перенесли на борт, отдельные кучки пришедших пораньше зевак, скинувших из-за жары верхнее платье мужчин и их женщин, разодетых в пух и прах.

– Представляю, что вы чувствуете при подобном событии, Пэлфримен! – сказал коммерсант.

Для мистера Боннера действия и чувства людей в определенных ситуациях сводились к некоему стандартному набору условностей.