Гомункул

Оксана еще некоторое время не выходила из комнаты, никак не могла себя заставить, потом побежала в прихожую и закрыла дверь на щеколду, – так спокойнее и надежней. Из коридора несло кислой рвотой. Девушка зашла в ванную и намазала ноздри «звездочкой». Этому она научилась от матери, той тоже частенько приходилось вымывать полы от отцовской блевоты. Оксана налила в оранжевое ведро воду и принялась за уборку. По щекам ее медленно и тихо ползли теплые слезы, но она не вытирала их. Ей было противно трогать лицо. Противно было находиться в этой квартире.

Противно было чувствовать себя живой.

На утро она проснулась больной. Тело ломило, кидало то в жар, то в озноб. Оксана померила температуру – нормальная, но организм отчаянно просил помощи. Терафлю, нурофен и цитрамон (больше в аптечке ничего не водилось) не помогали. Голова раскалывалась на две части, к вискам было невозможно прикоснуться. От монитора нестерпимо болели глаза. Лежать невозможно – тошнило. Сидеть тоже – судорогой скручивало икорные мышцы.

Оставалось только ползать из комнаты в кухню и обратно. Еда не лезла в горло, вода шла носом. Человек не машина, сломаться не может, а она вот сломалась. Оксана знала, что этот день ей поможет пережить только чудо.

Около двух завибрировал мобильный, звонила мама. Девушка ответила на звонок, хотя догадывалась, что ничего хорошего родительница ей не скажет. Но вдруг этот разговор – их последний?

– Алло? – слабо ответила Оксана.

– Ксанка, ты чего учудила-то? – вот так, без приветствий, сразу начала отчитывать ее мать, – ты зачем Юрку-то выставила? Как мне теперь в глаза его родне смотреть? Что люди-то про нас теперь говорить станут?

– Мам, – сказала было Оксана, но мать ее перебила.

– Чего «мам»? Мам да мам всё! Не мамкай! Я тебе такого парня хорошего отправила: работящий, порядочный, бывших жен нет, детей нет, золото, а не парень! А ты? Всё профукала да еще опозорила! Ну, выпил он малясь, а кто не пьет? Московские твои не пьют что ли? Вон по телевизору каждый день показывают аварии со смертями.

Ехал пьяный по Кутузовскому, сбил насмерть то детей, то женщин беременных. А Юрка пил у тебя на кухне, чинно-благородно, под закуску. Устал человек, столько ехал, имеет право, в конце концов! Для тебя же пёр сумку. И в кого ты такая неблагодарная? Москва тебя так что ли перемолола?

– Мам…

– Ну, чего «мам»? Сама бы с ним выпила, развеселились бы, посмеялись, пошутили, глядишь, и общий язык нашли. Ничего в этом такого нет.