Русские писатели о цензуре и цензорах. От Радищева до наших дней. 1790–1990

К сожаленью, при новых порядках

Председатель отставку мне дал;

На начальство роптать не дерзаю

(Не умею – и этим горжусь),

Но убей меня, если я знаю,

Отчего я теперь не гожусь?

Служба всю мою жизнь поглощала,

Иногда до того я вникал,

Что во сне благодать осеняла,

И, вскочив, – я черкал и черкал!

К сочинению ключ понемногу,

К тайной цели его подберешь,

Сходишь в церковь, помолишься богу,

И опять троекратно прочтешь:

Взвешен, пойман на каждом словечке,

Сочинитель дрожал предо мной, —

Повертится, как муха на свечке,

И уйдет тихомолком домой

Рад-радехонек: если тетрадку

Я, похерив, ему возвращу,

А то, если б пустить по порядку…

Но всего говорить не хочу!

Занимаясь семь лет этим дельцем,

Не напрасно я брал свой оклад

(Тут сравнил он себя с земледельцем,

Рвущим сорные травы из гряд).

Например, Вальтер Скотт или Купер —

Их на веру иной пропускал,

Но и в них открывал я канупер[107 - Канупер – ядовитое растение.]

(Так он вредную мысль называл).

Но зато, если дельны и строги

Мысли – кто их в печать проводил?

Я вам мысль, что «большие налоги

Любит русский народ», пропустил,

Я статью отстоял в комитете,

Что реформы раненько вводить,

Что крестьяне – опасные дети,

Что их грамоте рано учить!

Кто, чтоб нам микроскопы купили,

С представленьем к министру вошел?

А то раз цензора пропустили

Вместо северный, скверный орел!

Только буква… Шутите вы буквой!

Автор прав, чего цензор смотрел? —

Освежившись холодною клюквой,

Он прибавил: – А что я терпел!

Не один оскорбленный писатель

Письма бранные мне посылал

И грозился… (да шутишь, приятель!

Меры я надлежащие брал).

Мне мерещились авторов тени,

Третьей ночью еще Фейербах

Мне приснился – был рот его в пене,

Он держал свою шляпу в зубах,

А в руке суковатую палку…

Мне одна романистка чуть-чуть

В маскараде… но бабу-нахалку

Удержали… да, труден наш путь!

Ни родства, ни знакомства, ни дружбы

Совесть цензора знать не должна,

Долг, во-первых, – обязанность службы!

Во-вторых, сударь: дети, жена!

И притом я себя так прославил,

Что свихнись я – дугой бы навряд

Место новое мне предоставил,

Зависть общий порок, говорят! —

Тут взглянул мне в лицо старичина:

Ужас, что ли, на нем он прочел,

Я не знаю, какая причина,

Только речь он помягче повел:

– Так храня целомудрие прессы,

Не всегда был, однако, я строг.