Новое сердце

– Моя мать вам не сказала?

– Нет… она лишь… – начала Диди, но вдруг замолчала.

– Что? Говорите.

– Она… гм… она велела мне сделать дополнительную обработку скрабом на основе морских водорослей.

– То есть она сказала, что мне потребуется двойная порция.

– Она не…

– Она употребляла слово «цафтиг»?[2 - Пышная, соблазнительная (идиш).] – спросила я.

Диди благоразумно не ответила. Прищурившись, я подняла глаза к неяркой лампе под потолком, прислушалась к нескольким аккордам на фортепиано в записи Янни и вздохнула:

– Я юрист Американского союза защиты гражданских свобод.

– Правда? – Руки Диди замерли на моей ступне. – Вы когда-нибудь беретесь за дела… скажем, бесплатно?

– Как раз это я и делаю.

– Тогда вы должны знать об одном парне, смертнике… Шэе Борне. Я писала ему десять лет, начиная с восьмого класса, и это было частью моего задания по обществознанию. Верховный суд только что отклонил его последнюю апелляцию.

– Знаю, – сказала я. – Я составляла резюме от его имени.

Глаза Диди широко раскрылись.

– Так вы его адвокат?

– Ну… нет.

Я даже не жила в Нью-Гэмпшире, когда был осужден Борн, но в обязанности Американского союза защиты гражданских свобод входило составление благожелательных резюме для осужденных на смертную казнь. Когда у тебя есть своя позиция по определенному делу, но ты не принимаешь непосредственного участия в процессе, суд позволяет тебе законно высказать свои соображения, если это поможет в принятии решения.

– Неужели больше ничем нельзя помочь ему? – спросила Диди.

Суть состояла в том, что, раз уж последняя апелляция Борна была отклонена Верховным судом, ни один адвокат не смог бы почти ничего сделать, чтобы спасти его.

– А знаете что? Я займусь этим, – пообещала я.

Улыбнувшись, Диди укутала меня подогретыми одеялами, спеленав, как буррито, потом села рядом и запустила пальцы мне в волосы.

– Они говорят, это не больно, – пробормотала Диди. – Смертельная инъекция.

Они – это правящие круги, законодатели, те, кто краснобайством успокаивает свое чувство вины.

– Это потому, что никто не возвращается, чтобы рассказать, как было на самом деле, – заметила я.