Где наша не пропадала

Запрокинул я голову, а небо полное звезд, и все они такие чистые… Вдруг слышу, задышала, оживать потихоньку начала. Одыбалась от испуга. Но не совсем. Руки еще судорожные. А дыхание все громче и громче. Прямо в лицо мне дышит, и не воздух изо рта, а самый настоящий перегретый пар. Я перепугался. Чокнулась, думаю. Или еще хуже – приступ падучей. И тут она как вопьется губами в мои губы. А рукой за шею ухватила, вроде как душить собралась. Я совсем растерялся. И чем бы все кончилось – не знаю, если бы Ванька меня не окликнул.

Ванька глаза вылупил, ничего сообразить не может. Он ведь на Дашутку прибежал посмотреть. Тут и я про нее вспомнил. А ее нет. Исчезла. Осмотрели все ближние канавы – испарилась, вознеслась.

Питерской первой надоело по крапиве шарашиться.

– Дураки, – говорит, – Дашутку не здесь надо искать, а на завалинке, в объятиях Вовки Фокина.

Мы, конечно, не поверили, а зря. Подходим к ее дому – сидят голубки. Правда, не на завалинке, а на крыльце. И не обнимаются. Да хоть бы и обнимались – чихать я на этого Фоку хотел – у меня другая трагедия. Пока Дашутку разыскивали, шок мой кончился, и я наконец-то сообразил – что эта дылда со мной наделала, что натворила – она же поцеловала меня, самым натуральным образом поцеловала. Как же я теперь к Дашутке подойду? Какими глазами на нее смотреть буду? Это же измена! Она мне до смерти не простит.

Остановились возле крыльца. Крапивник хвастается, как лихо напугал их, аж приседает от смеха. Дашутка тоже смеется, она же не дура, чтобы на шутки обижаться. И эта, змея питерская, хихикает. Вовка Фокин поначалу возбухать начал, защитника из себя строить, пригрозил, что в следующий раз за такую пальбу рога обломает, но увидел, как Дашутка заливается, и тоже расплылся.

Всем смешно. Одному мне… слова не подберу – до чего тяжко.

Пацан еще был. Сплошная прозелень. Первая командировка, и сразу на первый поцелуй нарвался. Вот так-то.

Потом сколько ни мотался, в какие только переделки ни попадал, а такого не повторилось. Мимо. Честное слово. И не надо ухмыляться – говорю вам – с тех пор ни одного первого поцелуя. Я плакать готов, а они хохочут.