Белый олень. Часть 1. Дочь севера

Удары топора гулко разносились над широким разливом реки, эхом отражались от крутых щёк скалистых берегов, затихали где-то далеко, в сумрачных таежных урманах.

А тем временем отгорел закат, по складкам гор неслышно пополз вечер. Над заречным хребтом взошла луна, проложив через залив мерцающую серебристую дорожку. Где-то высоко в звездном небе трубно прокричали гуси, и тайга вокруг наполнилась тревожными звуками.

– Однако, бойё[1 - Бойё – юноша, парень, молодой мужчина (эвенк.) Здесь и далее по тексту примечания автора.

], давай еще маленько чаевать, – проговорил Очитуха и не спеша разлил по кружкам чай из прокопченного помятого котелка. – Шибко трудный день был, много сил отнимал.

Сергей подсел поближе, взял из рук старика кружку. Наслаждаясь покоем и теплом костра тот пил чай маленькими глотками. Блики огня неярко освещали лицо эвенка, его прямые седые волосы падали на морщинистый лоб. На виске и щеке рваный шрам, рот немного перекошен, и от этого кажется, что Очитуха постоянно чему-то улыбается.

История происхождения этого шрама Сергею была известна давно, ее рассказывал отец, да и от самого Очитухи приходилось слышать. Вспоминая этот случай, старик всякий раз добавлял к нему что-то новое, видимо, мелкие детали стерлись в его древней памяти, и он был вынужден их сочинять. Вот это и было дорого Сергею. Он любил слушать негромкую речь старого таежника, в которой эвенкийские, бурятские и русские слова как-то плавно перемежались между собой, образуя дивное северное наречие.

Сергей знал, если в разговоре старик упомянет слово «винтовка», то на его языке это будет звучать как «бинтовка». Знал Сергей и то, что в рассказе Очитуха обязательно коснется знаменитого на весь забайкальский север доктора-хирурга Кенсицкого и скажет о нем «бохтор Хенсицка».

В этот чудный таежный вечер Сергей еще раз хотел услышать историю от старика и вновь вернуться в свое, теперь уже далекое детство.

– Кто это тебя так по лицу погладил? – кивнул он на шрам.

– Пошто спрашиваешь, знаешь, однако… – нехотя буркнул тот.

– Да я уж почти не помню, расскажи еще.

– Память мне ама'ка[2 - Ама'ка, амика'н – медведь, дедушка (эвенк.)]-дедушка оставил… Лапами маленько обнимал, – неспешно начал Очитуха, попыхивая трубкой с узорчатым нажегом вокруг изогнутого чубука.

– Зачем к нему в когти-то полез?

– В тайге, однако, живу, разве зверя минуешь? – Очитуха ненадолго задумался, потом продолжил. – Давно это было, бойё.