Долги наши

Димка не очень-то волновался по этому поводу, потому что дни были долгими, а все, что не происходит прямо сейчас, не произойдет никогда. Лишь увидав отца с чемоданом у двери, он почувствовал жестокий ледяной ужас. Мать пыталась его держать, но он вырывался, хватал отца за ноги, захлебывался ревом и повторял: «Папочка не уходи! Папочка, не уходи!»

Отец объявился через шесть лет, когда Димке было уже двенадцать. Привез огромный самосвал с красной кабиной и синим кузовом. Испек пирог с рыбой. Мать усмехалась, мол, вишь, каков стал: раньше-то макароны сварить не мог, а клюнул в копчик жареный петух, так и пироги печь научился.

Родители на кухне пили водку, говорили все громче, и в конце концов разругались.

– Это мой сын! – кричал отец. – Я имею право…!

– Право?! – ядовито шипела мать. – Я тебе покажу право!

– Ребенку нужен отец!

– Где ты был шесть лет, отец!

– Ты сама… бу-бу-бу ду-ду-ду… алименты…! – яростно бубнил отец.

– Ду-ду-ду-ду жить с твоими бабами?! Бу-бу-бу! – вторила мать.

– Отсужу! Исполнится четырнадцать – отсужу! – выкрикнул отец и загремел стулом.

Мать распахнула дверь в Димкину комнату. Лицо перекошено, в пятнах:

– Отец уходит, – объявила она срывающимся голосом. – Иди прощаться.

Отец бросил с порога:

– Жди меня, сынок! – и хлопнул дверью.

Мать с того дня стала дерганой, все время пытала Димку, с кем он хочет жить, попрекала будущим предательством, дескать, бросишь мать, уедешь к отцу на севера. Димка злился на ее дурацкие страхи, ломаным баском заверял, что никуда от нее не денется, и не нужны ему никакие севера.

Следующий конверт был тугим, плотным. Из него Акимов вынул черно-белый снимок: отец стоял на берегу реки. На тыльной стороне выведено «Это я гуляю по берегу Казыма».

«Здравствуй, сынок! Во первых строках своего письма хочу поздравить тебя с новым годом. Расти большой, не будь лапшой, слушайся маму. Недавно я повстречал Деда Мороза. Он подарит тебе…»

– Ото ж хуль конечно, прямо задарил всего… – недобро усмехнулся Акимов.

Он собрал письма, прихватил спички и вышел вон. Старая бумага вспыхивала весело, испускала особый запах горелых фотографий.

– Здесь водится таймень, – шептал Акимов и щерил рот в злобной усмешке. – Ишь ты, блядь… таймень.

Солнечное сплетение

Солнце яркое, майское пробивало паутину яблоневых ветвей и листьев, рваными бликами бегало по свежей траве, посмеивалось над человеческой неуклюжестью.