Долги наши

Ну иди, иди… Мне еще родителей кормить.

– Чего они?

– Мать ничего, ест. Отец вот… Ну, ступай.

В горнице на столе горела свеча, но бледная тень рассвета уже вползла в дом через оголенные окна, и желтый язычок пламени освещал только салфетку, которой был накрыт завтрак.

Володя включил свет, задул свечу, прошлепал по грубому коврику к сестриной кровати и наугад потормошил смятое одеяло.

– Подъем, тетеря! – скомандовал он. – Праздник проспишь.

Настасья заскулила спросонок, разом села, щурясь поглядела на брата.

– Давай, давай. Не то запишу саботаж, – подбодрил ее Володя.

– Напууууааагал, – протяжно зевнула сестра. – За собой бы приглядел.

– Пригляжу, не бойсь… – он ловко ущипнул сестру за сосок и тут же отскочил.

– Ай! – взвизгнула Настя. – Дурак! Мама!

Завтракали скоро, но хорошо, дружно.

Настя, некрасивая девочка четырнадцати лет, обрядилась в лучшее платье, искусно заплела ленты и мудрено обмотала шею длинной ниткой коралловых бус. Мать была строга, но мила и не ворчлива.

Подражая отцу, Володя сидел набычившись, ссутулив узкие плечи, и время от времени одаривал женщин суровым взглядом из-под светлых юношеских бровей. Он истово пережевывал теплый хлеб, запивая его водой. Гордость матери была ему приятна, но в то же время вызывала свербящее чувство досады.

В конце концов мать не выдержала:

– Совсем взрослый, – умильно сказала она. – Невесту присмотрел что ли?

– Больно надо, – фыркнул Володя и кивнул в сторону Насти. – Вон, на ней женюсь.

Настя показала брату неприличный жест. Мать развеселилась:

– И то! Сладкая выйдет парочка!

Настя катала по столу хлебный мякиш, пребывая в светлой задумчивости.

– Мам, а моих детей тоже распределят? – спросила она.

– Что от мужа, тех обязательно распределят. А первенец останется при церкви.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем Распределение?

– Трудно объяснить, доченька… Поймешь ли.

– Пойму.

– Охо-хо… Как тебе объяснить-то. Родительская любовь человека душит, не дает ему расти. Скверная это любовь, дурная. Она всему в жизни во вред. Пеленают родители свое дитя в ту любовь. Вырастает оно нежным, к жизни негодным… Понимаешь?

Настя кивнула.