Зяблик

Я не помню семейных ссор, просто папа уехал из села и больше не жил с нами, лишь иногда навещая и привозя подарки.

Вскоре мы с мамой тоже переехали в маленький город, и я почти совсем перестала видеться с папой.

В городе я пошла в первый класс. Пару раз папа приезжал ко мне в школу, мы ели мороженое после уроков, ходили в кино, гуляли по улицам, повторяя наши любимые стихи:

Кто на свете всех дороже –

Это Зяблик – человек!

Папа был всё такой же красивый, нарядный, со стрелками-лезвиями и гладко зачёсанной копной смоляных волос.

Глаза лучились кофейным теплом, даже когда он, делая мне замечание: «не держи руки в карманах, ты же девочка», пытался быть строгим.

В апреле мне исполнялось восемь лет. Я уже умела бегло читать и писать, и мы с папой переписывались – слали друг другу письма и открытки.

Папа обещал обязательно приехать в мой день рождения.

У нас с мамой собралось много гостей: мои одноклассники, соседские дети, мамины подруги. Но главного гостя всё не было. К вечеру я спряталась ото всех в спальне и горько плакала от обиды – не приехал… Больше я папе не писала и не отвечала на его письма.

Как-то восьмого марта пришла поздравительная открытка. После праздничных пожеланий на ней было написано: «Ты вырастешь и, надеюсь, поймёшь и простишь меня. Я очень люблю тебя. Папа».

Слова показались мне странными. Понимать было нечего: папа бросил меня и, значит, не любит.

Он не искал больше встреч. А моя обида на несдержанное апрельское обещание незаметно превратилась в едкую злость, даже ненависть, которые я запрятала поглубже и больше не вспоминала.

Шли годы. Я окончила школу, поступила в юридический институт. У меня была весёлая студенческая жизнь, появился жених – однокурсник Славик. Иногда мы со Славиком заходили в гости к папиным родителям – моим бабушке и дедушке. От них я знала, что жизнь у папы не складывается, он начал пить, уволился из школы, подрабатывал в небольшой районной газете корреспондентом.

Через месяц после моего двадцатипятилетия не стало дедушки.

Я пришла с ним проститься и встретила папу. За почти двадцать лет папа очень изменился. От былой нарядности не осталось и следа. Только наглаженные стрелки того самого, теперь изрядно обветшалого костюма из сельской учительской жизни были такими же острыми. Из-под роговой оправы очков смотрели немного выцветшие, но всё такие же мягкие, кофейно-близорукие глаза, но теперь незнакомо печальные. Игривая усмешка пропала, будто спряталась в уголках чуть сжатых губ.