«Всё с вами, но не ваш». Избранное

Её очень наглядно передал Заболоцкий, поминавший Сковороду в своих стихах:

В душе моей сражение

природы, зренья и науки.

Вокруг меня кричат собаки,

растёт в саду огромный мак, –

я различаю только знаки

домов, деревьев и собак.

Вторая – внутренняя, скрывающая смысл явления. Третья же, нововведение Сковороды, – это Библия. Вот она и является тем, что позже было названо интерпретацией знака. Сковорода вполне давал себе отчёт в том, что Библия фантастична, в выражениях не стеснялся, называя её обманом, подлогом, сборником небылиц и лжи.

Всё её значение именно в символизме как инструменте постижения скрытых тайн мира и человеческого общежития.

Из этой точки высвечиваются несущие «фермы» поэтического мира Завальнюка. Мир делится на «видимый» и «невидимый», но позиция «невидимого» сопряжена с Богом «вообще», а не богом какого-либо конфессионального вероисповедания, христианского, в частности. Отсюда становится понятным особый смысл «сиротства». По «тварному» факту это – бездомное детство, по «невидимому» – затерянность в мироздании, эквивалентная ничтожности в глазах Бога.

Всё это и образует «Знак знания»:

И ты гласишь одним сияньем глаз

О том, что мир, конечно же, дерьмо.

Мы – гнусность и маразм.

Но есть ведь Он, на это бытие благословивший нас,

И в сотворенье света не было ошибки.

Как отражение «невидимого», сиротство обретает непривычные обертона. Во-первых, оно означает, что бессмысленно искать «спасения»: жизнь есть только на Земле.

Об этом откровенно – в «Знаке спасения»:

Любовь не спасает.

Никогда, никого не спасает.

Но если это так, о Господи,

Я и любовь, и тебя не приемлю.

Но если это так, о Господи,

Для чего мне надежда

И эта ямная явь, и все горние сны естества?

Поэтому я говорю так:

– Она спасает.

Но только одно –

Нашу грязную, горькую, грешную землю,

На которой растёт всякое дерево,

И всякий куст,

И трава…

Сокрытость «другого мира» лишает смысла разговоры о будущем.

Следствием является то, что будущее уступает своё место прошлому, которое совершает какой-то странный пируэт и обретает вторую, более проникновенную прелесть:

Никто меня не понимает.

Стенать ли?

Радоваться ли?

Меня былое обнимает

Рукой, истлевшею вдали.

А я живым теплом касаем,

А жизнь согрета: смерти нет.

То время платит мне по займам

Навек невозвратимых лет.