Ещё немного из обрывков

Уличная жизнь вымотала, не мог толком поесть дня два, не выспался, был в каком-то полуобморочном состоянии. Прыгнул из вагона на вокзале, попал ногой в заледеневшую лужу и хлопнулся головой об асфальт. Тут же набежали сердобольные прохожие, начали поднимать. А у него висок рассечен об асфальтные неровности, кровь течёт.

– Где родители?! – кричат.

А какие родители? Примчался патруль, вызвали скорую. Трясут Кирилла, где родители, где живёшь? А ему уже всё равно, молчит, смотрит на всех безразлично.

Почему его посреди ночи приволокли к нам в больницу, я уже не помню. Приёмное отделение едва затихло, пациенты заснули, в коридорах только медсёстры корпели над пухлыми бумажными пачками. Я сидел на подоконнике, смотрел на улицу, думал о том, как бы не завалить первый коллоквиум по анатомии. А тут вваливается в дверь целая делегация. Впереди – три милиционера с дубинками-пистолетами, между ними – как особо опасный преступник – худющий грязный мальчишка лет двенадцати. На голове у мальчишки бинт, а сбоку уже проступает красное.

Невролога, педиатра, дежурного лаборанта. Привычная круговерть. Где-то в середине всего этого дурдома мальчишка остался со мной наедине. Ну как наедине – рядом с нами постоянно маячил рослый сержант, но он в разговор не вмешивался, больше молчал.

– Можно мне покурить? – хрипло спросил мальчишка.

Милиционер равнодушно пожал плечами. Я протянул пацану пачку, мы вышли на крыльцо.

– Сбежал? – спрашиваю.

– Ага, – кивнул беспризорник.

– Давно на улице?

– С октября.

– Однако, – я поёжился, поглядев на декабрьские сугробы. – Лучше бы летом.

– Точно, – согласился со мной Кирилл.

– Родители есть?

Парень вздохнул.

– Есть. Уже позвонили им. Едут.

– Что, так плохо?

И тут его прорвало. Пока к больнице мчались мать и отчим, он, запинаясь и размазывая по лицу слёзы, рассказал мне и про подлую собаку Лайму, и про сестру, и про отчима. Про дублёнку с «лопатником» и подвал.

Поговорили. Кирилл с сержантом опустошили мою пачку сигарет, парень выплакался и немного успокоился. А тут в приёмное ворвался шумный Иван Петрович. Кирилл сник, опустил плечи и пошёл сдаваться. Начались крики, вопли, рыдания.