Победивший дракона

Но ты пребывал и склонялся там, где все, что происходит с нами, варится, и выпадает в осадок, и изменяет цвет, – глубоко внутри нас самих. Еще глубже, чем там, где когда-то побывал уже некто (то есть ты); дверь перед тобой распахнулась, и ты оказался в колбе, в свете огня[55 - «…Именно там, где происходит самое тайное в химии жизни, ее превращения и выпадения в осадок» (Из пояснений Рильке).]. Оказался там, куда ты никого никогда не брал, недоверчивый. Там ты сидел и отмечал различия в переходных состояниях.

И там, поскольку указания тебе давались в крови, а не через картины или речь, там ты принял невообразимое решение: то мельчайшее, что сам сначала обнаружил только при помощи стекол, теперь, надеясь уже только на себя, увеличить так, чтобы оно предстало перед тысячами, исполинское, перед всеми. Возник твой театр. Ты не мог ждать, когда эту почти лишенную пространства, столетиями спрессованную в капельки жизнь обнаружат другие искусства, и сначала она станет зримой для единиц, тех, кто мало-помалу самостоятельно подберется к ее пониманию и наконец захочет сообща увидеть подтвержденной сиятельную молву уже на распахнутой перед ним сцене[56 - «Жизнь, нашу теперешнюю жизнь, сценически едва ли можно изобразить, так как она совершенно ушла в невидимое, внутреннее, сообщает нам о себе лишь посредством “сиятельных слухов”; но драматург не мог ждать, пока она станет видимой; он должен был оказать на нее давление, на эту, еще не выявившуюся жизнь; поэтому его завершающий труд в конце вырвался у него из рук, как слишком согнутый в дугу прут, и предстал как недоделка.  – Ибсен провел свои последние дни у окна, с любопытством наблюдая за проходящими мимо и в известной степени путая этих реальных людей с теми образами, которые он хотел создать и относительно которых он не был уверен, что он их действительно создал» (Из пояснений Рильке).]. Этого ты не мог дожидаться, ты пребывал там, внутри, тебе требовалось то, что едва можно измерить: чувство, когда оно поднялось на полградуса, угол отклонения почти ничем не отяжеленной воли, как только ты считал его с двух шагов, легкое помутнение в капле тоскующей страсти и ничтожно малое, ничто – в изменении цвета в одном атоме доверия: ты вознамерился это установить и удержать; потому что в таких процессах заключалась жизнь, наша жизнь, та, что в нас проскользнула, перетекла внутрь, и так глубоко, что об этом едва ли уже имелись предположения и догадки.