Собрание сочинений. Встречи: Интерлюдия. Лебединая песня

Какие именно меры она может принять, было ему еще не ясно; но он советует ей сейчас же поручить это дело кому-нибудь.

– Но кому, Сомс?

– На то есть Скотленд-Ярд, – ответил Сомс мрачно. – Толку от них вряд ли добьешься – суетятся, а больше ничего. Есть еще этот тип, которого я приглашал, когда мы судились с Феррар. Он очень дорого берет.

– Мне бы не так было жаль, – сказала Уинифрид, – если б она не принадлежала дорогому папе.

– Таких бандитов надо сажать в тюрьму, – проговорил Сомс.

– И подумать только, – сказала Уинифрид, – что Вэл и остановился-то у меня главным образом для того, чтобы увидеться с ним.

– Ах так? – сказал Сомс мрачно. – Ты вполне уверена, что табакерку взял этот субъект?

– Безусловно. Я достала ее всего за четверть часа до этого, хотела почистить. Когда он ушел, я сейчас же вернулась в комнату, чтобы убрать ее, а ее уже не было. Вэл не выходил из комнаты.

Сомс на минуту задумался, потом отбросил подозрение насчет племянника, потому что Вэл, хоть и кровно связанный со своим папашей Монтегью Дарти, да еще в придачу лошадник, все же был наполовину Форсайт.

– Ну, – сказал он, – так прислать к тебе этого человека? Зовут его Бекрофт; вид у него всегда такой, точно он слишком много бреется, но он не лишен здравого смысла. По-моему, ему надо связаться с клубом, в котором этот тип состоит членом.

– А вдруг он уже продал табакерку? – сказала Уинифрид.

– Вчера к концу дня? Сомневаюсь; но времени терять нельзя.

– Говорят, она отлично ее наладила. Такие молодцы все эти молоденькие женщины.

– Да уж быстры, что и говорить, – пробурчал Сомс, – но тише едешь – дальше будешь.

Услышав эту истину, которую в дни ее молодости готовы были без конца повторять старые Форсайты, Уинифрид заморгала своими очень уж светлыми ресницами.

– Это, знаешь ли, Сомс, всегда было скучновато.

Сомс взялся за шляпу.

– Вот табакерка твоя наверняка ускользнет, если мы будем зевать.

– Ну, спасибо, милый мальчик. Я все-таки надеюсь, что мы ее найдем. Милый папа так ею гордился, а когда он умер, она не стоила и половины против теперешней цены.

– И четверти не стоила, – сказал Сомс.

И эта мысль продолжала сверлить его, когда он вышел на улицу.