Живые люди

Но перед приходом с работы мамы начинает судорожно жарить картошку. Больше она ничего не умеет.

– Маруся, – капризно хнычет Нюта, – включи радио.

Маруся тянется к тарелке на стене и втыкает вилку в розетку. Тоскливая классическая музыка заполняет маленькую комнату.

– Опять, – хнычет девочка, – я хочу другое, другое!

– Что другое? – пугается домработница.

– Детскую передачу!

– Где же я тебе возьму? Ишь разжирела – другую подай.

– Я хочу «Угадайку-у-у»!

Артур наскоро кусочничал на кухне, сжевал несколько кусков холодной пережаренной картошки – он спешил.

– Правильно делаешь, Фуська, – сказал Артур, – сейчас всем надо плакать. Ты – молоток, понимаешь текущий момент. Я пошел, – сказал он и, подумав, добавил: – Буду поздно.

Быстро выскочил из квартиры, быстро сбежал по широченной, щедро построенной еще до революции лестнице, проскочил большой подъезд, который бабушка называет вестибюлем, и, свернув направо, а не налево, как было бы ближе, заспешил к бульвару.

Шли переулками и проходными дворами, Артур знал каждую подворотню. Народу становилось все больше и больше, и Ларисе стало страшно. Она взмокла от слишком теплой одежды в три слоя: платье и два свитера под пальто.

– Постой, Алик, – сказала она, – не так быстро.

– Знаешь, – раздраженно ответил Артур, – иди лучше обратно.

Лариса оглянулась, но сзади давила плотная толпа, решительно настроенная лично пройти во что бы то ни стало мимо гроба великого вождя и лично убедиться, что он умер.

– Как обратно? – спросила она беспомощно.

Артур втащил ее в угловую булочную.

– Постой тут, – сказал он, – а как схлынет, пойдешь к метро.

– А ты? – испугалась Лариса.

– А я по крышам.

И слегка погладив ее по рукаву, выбрался на улицу.

На Ларису с неприязнью смотрела продавщица.

– Голова закружилась.

– Тогда в аптеку иди, – грубо посоветовала та, но почему-то не выгнала. В булочной было пусто. Люди мимо шли не за хлебом. Все их маленькие беды слились воедино, все судьбы разом встали перед вопросом: «Что дальше?»

За три часа продавщица рассказала Ларисе всю свою жизнь, полную горестей, одинаковых для людей того послевоенного времени.

Говорила и плакала, потом дала бублик.