Глубоко. Пронзительно. Нежно

Они, как правило, принадлежат другим, в природе все поделено: кто отдыхает умом, кто телом, не обязательно своим, кто дома, кто у моря, кому приятна душа, кому не менее приятна натура. Все художники пока ее, богиню, в воображении рисуют, но на деле хотели бы натуралистами», – усмехнулся Марс, вспомнив журнал «Юный натуралист», который ему в школьные годы выписывали родители. Самолет заходил на посадку в Мюнхене.

– Командир (К): Сколько нам осталось до аэропорта в минутах?

– Диспетчер (Д): Чем быстрее будете лететь, тем быстрее будете здесь.

– К: Каков наш порядок следования?

– Д: Определяя порядок, я не расслышал ваш позывной, и пока я буду выяснять его, вы будете последним, безусловно.

– К: Вот спасибо, и так на футбол опаздываю.

– Д: А кто играет?

– К: Наши с вашими.

– Д: Ваши забили пятнадцать минут назад.

– К: Теперь понимаю, почему меня последним поставили.

Диспетчер засмеялся.

– К: Значит, мне заходить на посадку по большому?

– Д: G576, разрешаю по малому, двести. Нашел для вас зазор.

– К: Да, я уже настроился. Разрешите сходить по большому?

– Д: Нет, идите по малому.

– К: Я уже ходил по малому, можно теперь по большому?

– Д: G576!!!!!!! Только по малому!!!!! Запрещаю по большому!!! Повторите, как поняли!!!!

– К: 498 понял, еще раз по малому… – снял наушники и громко рассмеялся Марс.

* * *

Город снова ушел в купюру в пятьдесят рублей, он в синеве тумана. Смотрю на биржу как на полтинник, что-то здесь не так. Инфляция, биржи нет давно, как и денег в казне, пропито все, разграблено, там военный музей, тематика старых побед очень выгодна на фоне того, что полтинник приравнивается к бутылке пива.

Безумие – любить эту страну, но я люблю так, как она меня никогда не сможет.

Я канаю каналом дальше, к анналам, к зданию, откуда начался город, через темный вонючий проход со сточной канавой, сухие окна офисов и контор. Все выкрашено Достоевским. Такое может достать любого. Канавка. Бедная, бедная Лиза. Спас бы я ее? Приспичь ей тонуть сегодня.

Вода холодная ухмыляется моему благородству. Не знаю. Если бы смог перебороть в себе чувство такта. Его во мне слишком. Здесь не видь, там промолчи, где-то будь, где-то – мягким, развивай свою гибкость. Отсюда и перегибы.

Навстречу женщина, с корзиной, будто там выстиранное в канавке белье. Глаза ее, как опустевшие окна отеля, из которых душа уже съехала, и теперь там надо сделать уборку и закрыть, вдруг вернется или кто-то другой захочет снять номер.