Анти-ты

Гарик, у которого секса не было так давно, что он уже уверен, будто это исключительно его выбор.

По сути, мы коктейль из нереализованных амбиций, самобичевания, ненависти к себе, к остальным и отчаяния в чистом виде. Привела ли нас к этому комедия или мы были такими изначально? Все равно что спрашивать: курица или яйцо. Но со стопроцентной уверенностью можно сказать, что комедия – батискаф, опускающий в самую пучину того, что наиболее презирается нами, нашими близкими и вами, публикой.

Но ради пяти минут на сцене каждый из нас готов опуститься еще ниже.

Не люди, а люмпены какие-то. И вы думаете, что мы счастливы? Что у нас есть выбор? Что мы вообще способны быть счастливыми? Иллюзию этого недосягаемого счастья нам дарит чужой смех. Ты смотришь на них и думаешь: «Ну хоть кто-то, ну хоть кто-то это может».

– Не понимаю, – это все, что я сказала вслух.

И тогда она мне разъяснила, четко и ясно, даже выложив договор на стол. Договор! Бумажный, мать его, договор с подписями и датами. Я чуть не рассмеялась ей в лицо.

Она хотела, чтобы я месяц прожила в их летнем домике в Колдинге вместе с Акселем. В графе «обязанности» ничего не было сказано про работу клоуна. В общем-то, мои обязанности были на уровне гувернантки. Уборка, готовка, «забота об Акселе».

– Ничего сложного. Я не требую от тебя невозможного. Просто следи, чтобы он периодически ел. Попытайся с ним разговаривать, окажи поддержку.

«Этому сукину сыну?» – хотела спросить я вслух, но сдержалась.

И, разумеется, здесь был пункт о конфиденциальности.

Самый что ни на есть идиотский. Будто бы я случайно узнала о его состоянии и приехала, чтобы поддержать старого «друга». Ни на что не годная легенда.

Также в договоре упоминалось, что в доме не должно быть никаких лекарств (даже простого аспирина), алкоголя, тем более наркотиков и колюще-режущих предметов. Всего, чем Аксель может нанести себе вред.

При упоминании об этом ее голос дрогнул. Видимо, инциденты уже были.

Все это никак не вязалось с их красивой и обеспеченной, безэмоциональной, бездушной семейкой Аддамс, которую я помнила со школы.

Никак не вязалось с Акселем: самоуверенным, самолюбивым, жестоким и тщеславным. С Акселем, у которого с пеленок все уже было схвачено, а депрессия явно не входила ни в его, ни в родительские планы.

Я спросила, принимает ли он какие-нибудь лекарства от депрессии. Женщина подняла глаза от документов и уставилась на меня. Будто я спросила нечто совсем абсурдное.