Старый мир. Починка жизни

Вечный огонь горит, пожирая павших,

Неучтенных, ненайденных и пропавших.

Не отдавай ему эти клетки, клеточки,

Нервные окончания, капиллярные сеточки,

Ребристое нёбо, пух паха и прах пуха,

Нежные перегородки ума и слуха:

Как мы с тобой соберем их на страшный суд?

Кости твои не знали, что их спасут.

Мешочки с семенем, всё, что тело съело,

Железо, за век ставшее частью тела,

Части тела другого тела, лежащего здесь

с прошлого века,

Вместе они составляют нового,

Еще не существовавшего человека.

K

Поэзия, многоглазое нелепое

Естество о многих ртах,

Находящееся одновременно во многих телах,

Побывала до этого во многих других телах,

Ныне лежащих на сохранении,

Как то, что должно родиться.

(Но в любой момент археологическая экспедиция,

любопытный пастух,

дюжина студентов в шортах

могут вынуть тебя из земли

как недоношенного младенца

и будут засовывать пальцы тебе в обеззубленный рот)

Судя по количеству фосфора в этих костях,

Поэзия, говорившая по-английски, съела

немало рыбы.

J

Говорили, и даже одна выпускница богословского

института

Подтверждала, цитируя чей-то докторский тезис:

Мы будем воскресать тридцатитрехлетними,

Даже те, кто умер в семьдесят или в девять.

Тело воскресенья будет уметь, Как положено телу:

Есть и пить что захочет,

Пешешествовать на многие стадии,

Носить на себе одежду, раны, слезы,

Оно будет ходить по воде и растворяться в воздухе,

Оставаться неузнанным и делаться узнанным,

Походить на садовника,

На странника,

На себя и на кого-то другого,

Жарить рыбу на костре и друзей угощать,

Возноситься на небеса и садиться одесную Отца,

Как положено сыну.

I

Лежа на том столе

Я слушаю звук пылесоса на этаже

Я чувствую ветер над окраиной тела.

И все, что во мне было, стоит как армия

На самой границе с воздухом,

Словно мы еще можем начать и проиграть войну.

Быстро и очень медленно,

Как умная собака сперва наклоняет голову,

Потом понимает, потом побежит к тебе,

Душа проверяет свою коробочку:

То свернется внутри, где труха и усталый бархат,

То гладит сверху кожаные крышки.

Се, под тучей синей и бурой, роскошно хмурой,

Тебя составляют заново.

Там, как рыбу торговка,

Перебирают кости твои и мышцу твою

Дорогие руки врача

И ты лежишь не крича.