Треугольная жизнь (сборник)

И уж совсем тяжело пришлось Юрию Арсеньевичу, когда он выступал с лекцией перед персоналом городской больницы. Врачи были политически грамотны и хотя благоразумно не осуждали вторжение в Чехословакию, но в душе считали, что лучше уж увеличить количество койко-мест и улучшить питание больных, чем тратить народные деньги на танковые рейды через Европу.

Особенно его достала молоденькая врач-физиотерапевт. Судя по ярко горящим глазам и пылающим от волнения щекам, она только-только приехала по распределению. Девушка попросила лектора поподробнее рассказать о преступных планах главарей так называемой «Пражской весны» и особенно об их подлом проекте «социализма с человеческим лицом».

– Представляете, ситуация! – Философ выпил водки и обвел глазами слушателей.

– М-да, а из зала мне кричат: «Давай подробности!» – кивнул Джедай.

– И что, вы думаете, я сделал?

– Закрыл собрание! – буркнул сверху Гоша.

– Не-ет! Так нельзя… Когда нашу лекторскую группу инструктировали в обкоме, то предупредили: если будут каверзные и с антисоветским душком вопросы, предлагать подойти с этими самыми вопросами после лекции. Фамилии же записать…

– Неужели записали? – обмер Башмаков.

– Чего записывать-то! – хохотнул Гоша. – Там небось одних кураторов ползала было.

– Ладно, не мешайте человеку рассказывать. Продолжайте, Юрий Арсеньевич!

Итак, лектор смерил девушку внимательным взглядом и спросил:

– Простите, как вас зовут?

– Галина Тарасовна.

– А фамилия?

– Пилипенко.

– Галина Тарасовна, ваш вопрос, наверное, всем здесь собравшимся не очень интересен…

– Совсем даже не интересен! – подтвердил главврач, сидевший вместе с лектором на сцене.

– Вот видите. Так что подойдите ко мне после лекции, я вам все разъясню в индивидуальном порядке!

– А ко мне подойдите завтра после конференции, – добавил главврач.

Галина Тарасовна подошла. Они долго гуляли по прибольничному саду и говорили обо всем, кроме Чехословакии. И танки на улицах Праги, и самосожжение какого-то студента на Вацлавской площади, и протесты мировой интеллигенции, включая даже такого друга Советского Союза, как Ив Монтан, – все это вдруг показалось Юрию Арсеньевичу чепухой в сравнении с юной смуглянкой, смотревшей на него темными, словно спелые вишни, очами.