Отдай моё

– Да, охотником, – сдержано и глухо ответил Митя, хотя внутри всё пело.

Вечером долго не удавалось заснуть, вспоминался прошедший день, он представлял Поднебенного, который своим всесильным видом, вескими словами "уходит на производство", как бы тоже приобщался к повороту Митиной судьбы и наслаждался паникой сотрудников. Представлял Хромыха: прощаясь, тот особенно твёрдо посмотрел ему в глаза и резанул: "Всё. Давай", что означало "Дуй в свой Лондон и быстро назад, а то как даст морозяка, так и вмерзнешь посреди Хурингды вместе с хахоряшками".

– Спать надо, – подумал Митя и закрыл глаза. Из темноты с естественной и привычной неизбежностью выплыло строгое бабушкино лицо.

– Забери своё, отдай моё… – думал Митя, – забери – отдай… Твоё – моё… Что твоё? Что моё? Что вообще значит "моё" и "твоё"? И как определить границу, когда давным-давно нет ни "моего" ни "твоего", а есть только "наше". Бескрайнее наше, где слито в одно – и князь Андрей, и капитан Тушин, и "парнишка из второго батальона", которого ты как ни старалась, не смогла не впустить в свою отзывчивую душу, и дед, колющий листвень на берегу бескрайней реки, в которую не войдешь дважды, и в которой никогда не разберешь, где кончается вода, и где начинается небо…

Утром Митя поехал за билетом, а когда вернулся домой, в прихожей несуразно толпилась чужая обувь.

Из комнаты вышел дядя Игорь с бледным лицом и красными глазами:

– Папа твой умер.

– Когда? – зачем-то спросил Митя.

Ш Ы Ш Т Ы Н Д Ы Р

1.

День начался с большой и плоской снежинки, медленно влетевшей в избушку через серпообразную щель между ржавой трубой и разделкой, с глотка холодной мутно-рыжей заварки и дегтярого запашка занявшейся бересты. Плёс выше избушки уже стоял и река просматривалась сквозь лёд до каждого камня, и они со Стёпкой тащили по этому зеленому витринному стеклу вдоль берега нарточку с продуктами. Из-под ног у них, дружно сверкнув боками и взмутив воду, выпархивала стайка ельчиков, тёмной стрелой выносился таймешонок, а за растрепанным кедрачом мыса, застилая синюю даль, белела меловая мгла первого снега.

Потом, весной, всё хотелось догнать эту даль, а она всё отступала за поворот, и они ехали на лодке, бурые от солнца и ледяного ветра, в фуфайках, пропитанных запахом свежей рыбы, бензина и дыма. На устье Аяхты рубили избушку, и спали на пихтовом лапнике в чуме из рубероида, который привезли на крышу.