Оркестр меньшинств

И поскольку он не мог сказать, отвечал ли ему когда-нибудь взаимностью его единственный гусенок, со временем любовь моего хозяина деформировалась, превратилась в нечто, непонятное ни ему, ни мне, его чи.

– Но я держу кур, не овец, – сказал он.

– Это не имеет значение, пусть ты держишь птиц.

Он отрицательно покачал головой.

– Это очень верно, – сказал она, подвигаясь поближе к нему. – Ты пастырь, и ты любишь свою стаю. Ты заботишься о них так же, как Иисус с огромной любовью заботился о своих овцах.

Хотя ее слова вызвали у него недоумение, он сказал:

– Так оно, мамочка.

Агбатта-Алумалу, потом они в этот день занимались любовью, ели рис и тушенку, потом снова занимались любовью, но моего хозяина настолько ошеломили слова Ндали, что, когда она уже заснула, он еще долго сидел на кровати, слушал треск кузнечиков на ферме и на дворе. Его мысли, словно птицы, пойманные на птичий клей, прилипли к загадочным словам, сказанным ею о семье. Он сидел, вперившись в стену прямо перед собой, он не смотрел ни на что конкретное, когда его напугал ее голос:

– Ты почему не спишь, Нонсо?

Он посмотрел на нее, лег рядом.

– Сейчас усну, мамочка. Почему ты проснулась?

Она шевельнулась, и он увидел очертания ее грудей в темноте.

– Не знаю, просто я вдруг проснулась. Я не спала – так, дремала, – сказала она тем же слабым голосом. – Я вот что, Нонсо, я весь день думала: что это за звук производили птицы, когда ястреб забрал цыпленка? Они как бы все собрались… вместе. – Она закашлялась, поперхнувшись слюной.

– Да, мамочка, – сказал он.

– Скажи мне, что это? Они плачут?

Он вдохнул полной грудью. Ему трудно было говорить об этом явлении, потому что оно часто его трогало. Потому что он ценил это свойство домашней птицы – их хрупкость, то, что они полагались в основном на него: он защитит, он накормит, он сделает все, что им нужно.

– Это правда, мамочка, они плачут, – сказал он.

– Правда?

– Так оно, мамочка.

– Боже мой, Нонсо! Неудивительно! Из-за цыпленка…

– Так оно.

– …которого унес ястреб?

– Так оно, мамочка.

– Это очень грустно, Нонсо, – сказала она мгновение спустя. – Но как ты узнал, что это плач?

– Мне отец так сказал. Он всегда говорил, это что-то вроде похоронной песни по тому, кого они потеряли. Он называл это Эгву уму-обере-ихе.