Отчий дом

А Митрий Миколаевич, он одобрял, что царя Ляксандра-ослобонителя прикончили…

Павел Николаевич пожал плечами и сказал совершенно спокойно:

– Возможно, что этот дурак слышал какой-нибудь принципиальный спор, какие ведет молодежь, и ничего не понял…

– Как же ты, барин, отпираешься! Припомни-ка: ты братца-то Митрия Миколаевича тогда Христом пристыдил, а братец Гришенька очень даже рассердились…

– Значит, Павел Николаевич и Григорий Николаевич осуждали злодеяние? – громко переспросил прокурор.

– Правильно! – радостно выкрикнул Никита, отирая рукавом рубахи градом катившийся со лба пот.

– Ну а Дмитрий Николаевич? – спросил полковник.

– Тот соглашался… Так, байт, им, царям, и следует… Того значит… Приканчивать их то есть.

Бесконечно долго писали протокол обыска и допроса. Понятые истомились и сонно моргали глазами, ничего уже не понимая. Когда протокол был им прочитан и прокурор спросил:

– Так? Подтверждаете?

– Согласны! Все правильно! – хрипло в три голоса откликнулись очнувшиеся от дремы понятые.

– Господа понятые, вы свободны. Можете уходить!

Шумно и радостно двинулись понятые и вся толкавшаяся в передней дворня вон из барского дома, где царствовал теперь хаос, как выражался Павел Николаевич, неприятельского нашествия. Как бы то ни было, а Павел Николаевич чувствовал себя до некоторой степени победителем, блестяще отразившим нападение. Если бы не дурак Никита, полезший со своим покаянием, так и все было бы великолепно. Утопил, дурак, Дмитрия! Оставалась еще одна мучительная загадка: братья арестованы, но в чем и насколько они скомпрометированы в событии на Невском? При допросе это осталось туманным.

Арест Гриши давал повод надеяться, что братья в этой истории, как говорится, сбоку припёка: Григорий, как толстовец, не мог принимать участия в этом кровавом предприятии, а тоже арестован…

Было уже утро, когда все кончилось, и на дворе стояла тройка, в которой незваные гости должны были уехать. Унтера запечатывали изъятые бумаги в пакеты.

Прокурор тихо совещался с полковником. В чем-то было у них разногласие. Павел Николаевич чутьем понял, что вопрос идет о нем:

– Я могу считать себя свободным? – спросил он гордо и независимо.

– Видите ли, в чем дело…

Прокурор виновато и застенчиво объяснил, что временно, до ответа из Петербурга на телеграмму, Павлу Николаевичу придется пожить здесь…

– Домашний арест?

– Это лучшее, что мы в силах для вас сделать.