Свои и чужие (сборник)

– Что там? – коротко спросил он.

– Эмку надо спасать, – так же коротко ответила Элла. – Причем срочно. Ты слышишь?

Муж молча кивнул.

Эмму встречали через неделю – на Ленинградском. Проводник выкатил маленькую, очень компактную инвалидную коляску, в которой сидела сухонькая, сморщенная старушка.

– Эмка! – крикнула Элла и бросилась к сестре.

Плакали долго. Валерий Михайлович, отвернувшись, курил в стороне.

Потом наконец успокоились и поехали к выходу. Вещей было мало – два небольших чемодана.

– Все, что я нажила! – горько, с усмешкой, сказала Эмма. – Взяла только личные вещи – ничего не дал взять, ничего! Да и бог с ним – точнее, черт. Пусть подавится. Да и что мне теперь надо? Сегодня это кресло, а завтра – саван. Жить мне осталось, – она усмехнулась, – чуть-чуть. Я тебя, – тут она скривилась и хлюпнула, – долго обременять не буду. Совсем немного, поверь!

– Все будет хорошо, – горячо убеждала ее Элла, – вот увидишь. Я вытащу тебя из этого, слышишь? Да и врачи у нас тоже прекрасные есть.

Эмма усмехнулась:

– Не суетись. Все это – вряд ли. И твои прекрасные врачи в том числе.

Добрались до дома.

– Ну и пробки у вас, просто Нью-Йорк! Сумасшедший город, ужас какой-то…

На второй этаж коляску затаскивал Валерий Михайлович.

Эмма зорко рассматривала его, а потом удивленно посмотрела на сестру.

В квартире она хмыкнула, скорчила гримаску и пробурчала с неудовольствием:

– Ну, понятно. Все то же, все те же!

Муж с удивлением посмотрел на Эллу.

– Обедать! – объявил он.

Эмма опять скривилась.

– Нет, я не буду. Почти совсем не ем – нет аппетита.

– А борщ? – расстроилась Элла. – Специально для тебя варила. С фасолью и черносливом!

Борщ Элла все же съела, съела еще и куриную ножку, и пару картошин, и соленый огурец.

Потом попросилась спать – ну, это понятно, человек с дороги, устал. К тому же – больной человек. Очень больной.

У Эллы просто сердце разрывалось.

Вечером Эмму подняли на третий, к отцу. Он не сразу узнал ее, а когда узнал, начал плакать.

Плакали все, даже невозмутимый и стойкий полковник хлюпнул носом и вышел из комнаты.

Потом они спустились к себе, а Элла снова поднялась к дядьке – обычные процедуры перед ночью – памперсы, таблетки.

Он внимательно смотрел на племянницу, а потом вдруг сказал:

– Гони ее, Элка! Гони!

– Кого? – не поняла та и, хлопая глазами, уставилась на дядьку.