Чилийский поэт

– Значит, ты хочешь, чтобы я называл тебя папой? Или чау? Звучало бы странно: Привет, чау!

– Нет, – решительно ответил Гонсало. – Скажи мне, как ты сам хочешь меня называть, выбери сам. Может, отчимом, ведь в других языках это не такое безобразное слово.

– А как это сказать по-английски?

– Степфазэ. А по-французски – бопэр.

– Ой, да ты знаешь французский?

– Нет, но я знаю это слово. «Бопэр» означает «хороший отец».

Нужно было сказать «красивый отец» или «великолепный отец», хотя, возможно, так все-таки лучше, чтобы показать свою точку зрения и прояснить концепцию хорошего отца: у Висенте их два, и один хороший, а другой плохой или посредственный.

– Значит, ты хочешь, чтобы я звал тебя по-французски?

– Нет, но хочу, чтобы ты знал: испанский – наш родной язык. И мы должны использовать его слова, даже если они нам не нравятся. А если мы применяем их довольно часто, то они могут означать и что-то другое. Вероятно, мы можем изменять их значение.

Он не собирался произносить последнюю фразу, такую хипповскую. Но она вырвалась у него, видимо, вызванная обнадеживающей интонацией, которую Гонсало пытался придать своим словам в беседе с ребенком: внезапно у него появилась удивительная вера, потаенный, незримый энтузиазм. Висенте молча глядел на Гонсало, полностью сосредоточившись на разговоре.

– В следующий раз, когда нас спросят, отвечу, что я твой отчим, а ты можешь сказать, что ты мой пасынок.

– Ладно, отчим так отчим, – согласился мальчик, почти торжествуя.

– Конечно.

Казалось, закон взаимной холодности будет действовать бесконечно. Такое случалось и раньше, но теперь, вопреки привычке, Гонсало сохранял твердость и убежденность, что ему не следует просить прощения. И даже немного радовался, когда замечал, что Карла вздыхает или невольно произносит какую-нибудь фразу, выдающую ее готовность помириться. Все это продолжалось уже десять дней, когда Мирта, мать Гонсало, позвонила ему и уговорила пойти на вечеринку «в честь этого проходимца».

«Проходимцем» прозвали дедушку Гонсало. Конечно, у него было имя, но лучше лишить его такой привилегии. У него числилось от двадцати до тридцати детей – возможно, старик и вел им счет, но никто не смел поинтересоваться деталями, поскольку, скорее всего, он и сам не знал точного ответа.