Песнь песней на улице Палермской

Лондон лежал в руинах. Целые кварталы превратились в зияющие пустоты, и у папы возникло желание засучить рукава. Однако руководство голубиного подразделения подготовило весьма жесткую программу, а они ведь прибыли на чествование Матильды.

Церемония вручения наград, состоявшаяся следующим утром, наполнила папино сердце гордостью.

– Всего этой чести удостоены тридцать одна собака, двадцать голубей и один корабельный кот, – сообщил с трибуны некий английский майор.

Голубь, которого награждали перед Матильдой, лишился одного глаза на обратном пути из Нормандии, но не утратил бесстрашия.

Потом майор кивнул в сторону папы: настала очередь Матильды.

Папа чувствовал себя словно на крестинах дочери. Каждый отец надеется, что его дитя не заглушит слова священника душераздирающим плачем. Но Матильда вела себя образцово. Она больше не била нервно крыльями и не начинала ни с того ни с сего ворковать. Она тихо сидела, пока майор надевал ей на шею медаль Марии Дикин.

– Особой чести удостоен также наш инструктор-укротитель почтовых голубей из Швеции Ян Густав Викштрём.

– Что? – В письме от оргкомитета об этом не было ни слова.

– За феноменальный труд в The Pigeon Unit. Congratulations!

Ну да. Без уникального папиного чутья и умения распознавать способности голубей ничего бы не получилось. Само собой разумеется, он был достоин почетного ордена из бронзы, со сверкающей бело-голубо-красной шелковой ленточкой. Майор прикрепил его к папиному кителю, признательно кивнул и отдал папе честь.

Не успел закончиться праздник в честь награжденных, как папа уже заскучал по дому. Но когда следующим утром он садился в самолет в своей военной форме с новой наградой на груди, чувство гордости по-прежнему не отпускало его. Самолет взлетел и взял курс на Копенгаген, где предстояло сделать пересадку до Стокгольма. Папа смотрел по сторонам, пытаясь понять, не обслуживает ли и этот рейс лиловоглазая стюардесса, но так и не увидел ее.

Под крылом самолета просыпался Лондон. Темза спокойно текла себе среди грандиозных зданий. И город вдруг снова показался целым и невредимым, как будто бы его никто никогда не разрушал. Но таким Лондон уже не увидят миллионы погибших. И все же вид этот не убеждал, не создавал ощущения реальности происходящего, что для папы было важнее всего.