Тень Арднейра

Цветочница раздувалась от гордости; сталкиваясь с Вейрой на улице, она задирала веснушчатый нос и выпячивала роскошную грудь. Казалось, еще чуть-чуть – и вслух бы сказала: вот, смотри и завидуй, тощая, на что падки мужчины, и не видать тебе красавчика Жильера как своих ушей, с твоей-то худобой. В свою очередь, Вейра обливала рыжую презрением, а при случае, если Жильер был где-то поблизости, заводила с ним разговор на какую-нибудь мудреную тему, о коей цветочница имела весьма смутное представление. Но все это оставалось ширмой, ветхим прикрытием того, что она чувствовала.

На самом же деле Вейра пребывала в легком недоумении: отчего-то ей казалось, что роскошные формы – это далеко не все, что нужно ее названому брату. Она видела, что он порой открыто смеется над своей «возлюбленной», отпуская шуточки, которые та не в состоянии понять. А иной раз она ловила на себе его внимательный и почти всегда тоскливый взгляд, словно хотел что-то сказать – но каждый раз откладывал на потом. Вот такого странного поведения Вейра не могла понять при всем желании, и это было и немного обидно, и неприятно, и даже больно.

«Ну, пусть себе раздувается от гордости», – думала Вейра, – «ее я прекрасно понимаю. Она уверена в том, что Жильер в самом деле влюблен в нее без оглядки, и что в конце концов женится на ней, и будет у них тихий домик с цветником, жареная индюшка на день Договора и орава рыжих и веснушчатых детишек. Но Жильер-то, Жильер! Ему-то что нужно? Я ведь не слепая, вижу, что он откровенно скучает со своей рыжей куклой, и что сошелся с ней только для того, чтобы не проводить в одиночестве ночи»…

Обычно на этом месте щекам становилось жарко, а сердцу – очень больно, словно кто-то всаживал в него шпильку и проворачивал.

«Он же… наверняка они целуются, и он ее обнимает».

Дальше этого мысли Вейры пока не шли; мильор Лонс воспитывал дочь в строгости, а подруг, таких, с кем можно было бы всласть пошептаться, у нее не было. Она-то, конечно, из романов набралась познаний о том, что может происходить между любящими супругами, но – вообразить, что всем этим Жильер занимается с рыжей и глупой цветочницей, у нее просто не хватало сил.

– Ну и пусть себе, – обычно так завершала Вейра свои скользкие, неприятные предположения, – пусть себе… Мне-то что? Мне вообще наплевать…

И она принималась за вышивку, зло вонзая иглу в ткань, как будто это была и не канва, а пышное бедро рыжей цветочницы.

…А потом все перевернулось с ног на голову.