Тень Арднейра

Что до самой Вейры, то она жила в Айруне «всегда». Потому как это самое «всегда» отмеряло годы, начиная с ее самого первого вздоха; до этого мига для нее самой времени просто не существовало.

Она росла единственной дочерью неприметного архивариуса Мильора Лонс, почтенная супруга коего оставила и Айрун, и мужа, и малолетнюю дочурку ради преуспевающего торговца пряностями из Эртахена, столицы Шеззарских земель. И все бы ничего, но Вейра была слишком похожа на мать; это пугало и огорчало маленького архивариуса. Не раз, и не два он говаривал, сидя у камина, что настанет время – и Вейра выкинет какую-нибудь глупость.

Вроде той, что сморозила ее достопочтенная мамаша.

Однако Мильор Лонс воспитывал девчушку добросовестно, почти не доверяя ее нянькам и надеясь, что истинная отцовская любовь взрастит в голове юной особы нечто, называемое рассудительностью .

А потом, когда Вейре стукнуло двенадцать лет, появился Жильер.

Свалился он, как снег на голову, неожиданно и при столь странных обстоятельствах, что романтичные барышни непременно заподозрили бы в нем ни много, ни мало, а незаконнорожденного сына наместника Саквейра.

Хотя, на первый взгляд, что может быть проще?

Поздним зимним вечером Мильору померещились странные звуки у черного хода. Он вооружился свечой и пошел поглядеть, в чем дело; мысль о разбойниках или ворах не пришла ему в голову, да и не было их давным-давно в Айруне, благо, за спиной наместника маячил огненный силуэт лорда… Вернулся архивариус покряхтывая и волоча на себе паренька.

Вейра тогда перепугалась, запомнила лишь безвольно болтающуюся из стороны в сторону голову, смоляные, слипшиеся сосульками волосы и бескровное лицо.

Ночной гость оказался страшно худ. Его богатый кафтанчик и изысканная блуза с кружевным воротом были изодраны в клочья, словно он долгое время продирался сквозь лесную чащу. Нарядные башмаки из алой парчи, явно не предназначенные для столь долгих путешествий, отчаянно «просили каши», так, что Вейра без труда разглядела посиневшие ступни, местами в корках запекшейся крови.

В кулаке парень сжимал платок, отороченный изумительной красоты каймой – и можно было лишь предположить, что он хотел обменять его на право переночевать в тепле.

Мильор уложил парня на кушетку, засуетился, влил в посиневшие губы немного ликера. Затем, потоптавшись в нерешительности и не заметив никаких изменений в состоянии странного гостя, попросил Вейру посидеть с беднягой, а сам отправился распорядиться насчет теплой воды.