Гнездо

Джинсы сидели на ней идеально. Ему захотелось, чтобы она повернулась и он мог заново оценить ее задницу.

Она поприветствовала его, подняв руку и заслонив ему путь через порог.

– Три условия, Лео, – сказала она. – Не употреблять. Не просить взаймы. Не трахаться.

– Когда я у тебя брал взаймы? – уточнил Лео, почувствовав приветливый поток тепла из дома. – По крайней мере, в последние десять лет.

– Я серьезно. – Стефани открыла дверь пошире. Улыбнулась ему, подставила щеку для поцелуя. – Рада тебя видеть, скотина.

Глава четвертая

То, что Лео так чудовищно облажался, было неприятно, но, неохотно согласились его родные, не удивительно. Однако то, что его выходка заставила их отстраненную мать использовать свою власть и почти опустошить «Гнездо», шокировало всех. Такой угрозы «Гнезду» никто из них и вообразить не мог. Это было просто немыслимо.

– Очевидно, это не было немыслимо, потому что мне эта мысль пришла, а ваш отец все устроил так, как устроил, – сказала Франси в тот день, когда, в конце концов, согласилась ненадолго с ними встретиться в нью-йоркском офисе Джорджа, пока Лео был еще в клинике.

– Это были и наши деньги, – сказал Джек. Голос его прозвучал не напористо, как он намеревался: больше походило на хныканье, чем на ярость. – А с нами не посоветовались, нас даже не известили, пока не стало слишком поздно.

– Это не ваши деньги до марта будущего года, – сказала Франси.

– Февраля, – сказала Мелоди.

– Прости? – Франси, казалось, слегка опешила, услышав голос Мелоди, как будто только что поняла, что она тоже здесь.

– У меня день рождения в феврале, – сказала Мелоди, – а не в марте.

Беа перестала вязать и подняла руку:

– В марте у меня.

Франси сделала то, что всегда делала, когда ошибалась: притворилась, что права, и поправила того, кто поправил ее.

– Да, так я и сказала. Деньги не ваши до февраля. И они не все потрачены. Вы все получите где-то по пятьдесят тысяч. Так, Джордж?

– Да, около того. – Джордж ходил по конференц-залу, наливая всем кофе; ему явно было неловко.

Мелоди не могла не пялиться на мать; та становилась старухой. Сколько ей? Семьдесят один? Семьдесят два? Ее длинные изящные пальцы слегка дрожали, вены на тыльной стороне ладони потемнели и стали выпуклыми, обмякшую кожу, будто перепелиное яйцо, испещрили старческие пятна. Франси всегда так гордилась своими руками, показывала, как далеко достают ее пальцы, сгибая их и касаясь внутренней стороны запястья.