Ошибка Клео

Сердце у Клео забилось так сильно, что она ощущала его пульсацию животом, когда Кэти погладила ее прохладной рукой по щеке: «Я в тебя верю». Все ее страхи, вся робость мгновенно испарились; она пойдет туда одна и убедит комиссию, что в ней не ошиблись, – лишь бы не разочаровать Кэти. Клео всегда была не прочь пустить пыль в глаза (мать вечно одергивала ее: «За кого ты себя принимаешь?»), а взгляд, каким на нее смотрела Кэти, придавал ей сил. Она согласилась пойти на этот обед одна.

Клео вернулась домой разбитая, как бывает, когда слишком долго проспишь днем или полежишь в слишком горячей ванне.

Родителям, которые требовали подробного отчета о том, как прошел обед, она отвечала словами Кэти: ничего еще не решено. Но ей назначили следующую встречу, и это хороший знак.

Отца эта таинственность позабавила: можно подумать, Клео была на собеседовании о приеме на работу и подписала соглашение о неразглашении условий.

На самом деле она дважды чуть не провалила собеседование. Когда она только вошла, Марк указал ей еще на трех девочек, ее ровесниц, может, чуть постарше, сидевших на диване в гостиной.

Клео так явно расстроилась, что Марк ее пожурил: она же не думает, что, кроме нее, нет ни одной претендентки на стипендию?

«Клео, танцовщица» – ее представили четырем членам комиссии, и один из них спросил, не хочет ли она в воскресенье посетить вместе с ним Гарнье[6 - Опера Гарнье – Парижская Опера, то же, что Гранд-Опера.]. А что такое «Гарнье»? Мужчина пресек смех остальных и объяснил ей, о чем идет речь.

И тогда Клео, как автогонщик, намеренный во что бы то ни стало удержаться на трассе, собралась с духом и заявила, что классикой вообще не интересуется, а любит джаз-модерн. Как в кино «Танец-вспышка». Вы видели?

Их обслуживала белокурая официантка с фигурой модели. Клео ела изысканный десерт, едва осмеливаясь отламывать ложечкой крошечные кусочки меренги с кремом, украшенной розовыми сердечками. Когда подавали рыбу, ей удалось не перепутать приборы.

Она не стала подбирать соус с тарелки. Другие девочки, казалось, старались не меньше ее.

Приглушенная красота звучащих вокруг разговоров, коричневый сахар в темно-нефритовом блюдечке – все, на что она, в отличие от матери, теперь получила право, заставляло ее чуть ли не плакать над безрадостной судьбой матери и будило желание принести ей позолоченный коробок спичек; ее душила любовь к той, кому не выпал в жизни такой счастливый шанс, как ей самой.