Кумач надорванный. Книга 2. Становление.

В столовой отныне никогда не заканчивались очереди: что в перерывы, что в рабочие часы она заполнялась битком. Еду хватали, словно боясь, что та закончится, работницы касс с трудом успевали считать. В толчее у линии раздачи с горечью перешучивались:

– За зарплатой раньше так не толкались…

– Чисто рабовладение новое учредили – работаем за еду.

На кухне общежития, где вечерами по-прежнему собирались у плит, разговоры вертелись вокруг двух главных тем: еды и цен. Жёны больше не цыкали на мужей, затевавших споры из-за политических новостей.

– Видели, что в «Рассвете» придумали, сволочи? – восклицала, всплёскивая руками, Ольга Корнеева, Корнеиха, супруга медлительного в движениях, будто хронически не высыпающегося Фёдора Корнеева, кранового машиниста. – Что на ценниках-то понаписали сегодня?

Она только что вернулась из гастронома, потрясённая, и была не в силах сдержать себя.

– Что такое опять? – с испугом переспрашивали её.

– Они уже в граммах всё считают! За каждый грамм теперь шкуру содрать норовят.

– Это как?

– А так! Захожу в «Рассвет», подхожу к мясному отделу и глазам поначалу не верю. На ценнике написано: говядина – шесть рублей! Шесть!

– Да ты что?! – просияла рябая уборщица Тамара Фёдорова, вошедшая в кухню на середине её рассказа. – Неужто и впрямь прижали их, оглоедов?!

Корнеева зашлась нервным взвизгивающим смехом и поглядела на Фёдорову, словно на юродивую.

– Прижмут их! Щ-щаз! Совсем ты, что ли, дурная?

– Да что там такое-то, в этом «Рассвете»? – заворчал из закутка дымящий в форточку лысоватый бугай Кудинов.

– А то, что эти шесть рублей – цена ста граммов. Ста! А килограмм хочешь – шестьдесят целковых выкладывай! О как!

Фёдорова жалобно заморгала, точно ей в лицо плеснули водой.

– Ах, мать же их! – сипло выругался Кудинов. – Ведь вчера ещё в килограммах торговали. Говядина по сорок девять с копьём шла.

– Вот-вот.

– Ловко они, – сдавлено прошипела Захарчук.

– И ведь отдадим же мы им, хапугам, – плаксиво запричитала Фёдорова, в бессилии опускаясь на табурет. – Отдадим, деваться некуда…

Всех охватила бессильная злость. Кудинов выбросил в форточку окурок, плюнул.