И слов свечение

«Москва, мой город водосточных труб…»

Москва, мой город водосточных труб,

Ты снишься мне всегда заснеженной зимою.

Как холода – дыхание сонных губ,

Подернутых, как инеем, виною.

Я помню детства двор в снегу

И дворника Луку: то с ломом, то с лопатой,

Как он бредет, качается в дугу,

Блаженный и хмельной, ни в чем виноватый.

И выкурив один бычок на всех в те годы,

С трудом найдя в штанах замерзший детский грех,

Писали прописью родные имена, как оды,

Мы хором брызгали на белый и хрустящий снег.

Мать в валенках идет, наверное, с работы,

В авоське вермишель и молоко.

И детства грусть, и материнские заботы —

Куда-то все, как прошлогодний снег, ушло.

«По памяти писать пейзаж…»

По памяти писать пейзаж

гораздо интересней, чем с натуры,

ты, вспоминая, входишь в раж,

и в памяти плывут фактуры.

Но как их точно передать,

песка, небес и водной глади,

точнее цвет и свет их угадать

и только атмосферы ради.

Здесь приблизительность – ваш враг,

неточность ничего вам не прощает,

и ваша память, словно маг,

к реальности вас снова возвращает.

Вы пишете, порою торопясь,

порою медленно, в раздумьях застывая,

и живопись – магическая грязь —

следы касания и жеста оставляет.

Как краску превратить в иное,

когда она исчезнет насовсем,

и на холсте увидим только море?

она вдруг станет небом, облаками или всем.

И как трехмерное пространство

на плоскость точно уложить?

Я, без фальшивого жеманства,

мастеровым, скажу вам, трудно быть.

«Мне интересна жизнь моя внутри…»

Мне интересна жизнь моя внутри.

Как разглядеть ее под микроскопом?

Ты линзу не спеша протри,

Да и разглядывай – подумал я с упреком.

Но у меня внутри тончайшие пассажи,

Все переходы незаметны и гладки.

Там натюрморты, что уснули в саже,

Льняного масла чуть прозрачные мазки.

Внутри я подбираю тон и горизонта глубину,

Я вспоминаю девушку в тюрбане,

Пытаясь снять с предметов пелену,

Архипова я вижу «Прачек» в паре и тумане.

«Мне кажется, я прожил много жизней…»

Мне кажется, я прожил много жизней,

Хоть жизнь была моя всего одна.

В ней чувствовал себя как третий лишний,

Будто не я был главным, а она.

Я часто ей старался угодить,

Старался жить, не нарушая правил.

Ей с легкостью давал себя судить —

Я все равно любил ее и славил.

Я свободен и опять в пути.