Рейнеке-лис

– Мне действительно следует явиться ко двору и лично защищать себя на суде. Король, надеюсь, будет милостив ко мне. Он отлично знает, как я ему полезен, и понимает, что именно за это меня и ненавидят. Ведь все его придворные в делах ничего не смыслят – ни бе ни ме, и там, где нужен совет поумнее, выручать приходится мне. Вот они и завидуют… Меня тревожит только, что самые злые из моих врагов как раз и состоят в королевских любимчиках. Их там больше десятка, а я один. И все-таки мне лучше добровольно явиться к королю, чем подвергать жену и детишек такой опасности.

Тут он обратился к жене:

– Береги детей, Эрмелина! Особенно нашего младшенького, нашего любимца Росселя. Малыш весь в меня – у него чудесные зубки! Да и старшего, плутишку Рейнгарта, я люблю не меньше. Можешь без меня побаловать деток. Бог даст, я скоро вернусь и тогда уж порадую тебя хорошим подарком…

И он ушел в сопровождении Гримбарта.

Не прошло и часа, как Рейнеке обратился к своему спутнику:

– Милый племянник, дорогой мой друг! Вы – священнослужитель, лицо духовное. Признаюсь вам, мне все-таки страшновато предстать перед нашим государем. Что ни говори, а совесть у меня не совсем чиста. Если я исповедуюсь перед вами во всех своих грехах, мне станет легче. Так вот слушайте.

Прости меня Господь и Пресвятая Дева Мария, – начал Рейнеке каяться на церковной латыни, как это положено у католиков, – что я вредил выдре, коту и всем другим, в чем теперь признаюсь, и готов принять любое наказание…

Но барсук перебил его:

– Бросьте вы свою латынь и говорите по-нашему – понятнее будет!

– Хорошо, – кротко ответил ему лис.

Тут он рассказал, как недавно защемил в колоде медведя Брауна и как тот был избит; как он завлек в ловушку кота Гинце и как тот потерял один глаз. Признался Рейнеке и в том, что петух Геннинг сказал правду: он, Рейнеке, действительно хватал его детей и съедал их с большим аппетитом.

– Мало того, – продолжал лис, – я даже самому королю и королеве сделал много пакостей. Не говоря уже о том, как я издевался всегда над волком Изегримом, которого в насмешку называл дядей, хотя никакой он мне не дядя, а я ему не племянник! Несколько лет тому назад, когда я жил в монастыре в Элькмаре, он пришел ко мне и попросил помочь ему стать монахом. «Это занятие, – сказал он, – очень мне нравится».