Школония

Но, судя по высокомерному выражению ее лица, даже во время работы пилкой сострадание и доброта были для нее словами с другой планеты.

– Мы прерываем нашу передачу для экстренных новостей, – раздался голос диктора из висевшего в уголке старенького телевизора. – В *** неизвестные ограбили сувенирную лавку, предварительно избив хозяина – Михаила Ткаченко. По предварительным данным, Ткаченко находится в критическом состоянии. Врачи сообщают, что полученные травмы требуют длительного лечения. Есть версия, что это дело рук местной банды ШМИТ.

Сейчас нам показывают фото их главаря, – на экране появилось размытое фото мужчины в темной куртке. – А теперь к другим новостям…

Такие новости поступали почти каждый день и уже никого не трогали. Все давно привыкли.

Наш город и городом-то назвать сложно. Да, есть свое региональное телевидение, но шли по нему в основном новости, ненадолго прерывая передачи федерального ТВ. Жителей было от силы двадцать тысяч, судя по статистическим данным из местной газеты.

Для меня весь мир ограничивался моей комнатой и забором за окном. Папе он был выше пояса, и я из своего кресла почти ничего не видел за ним, только верхние этажи зданий неподалеку. Даже никогда не был в магазинчике, откуда отец приносил мой любимый кукурузный хлеб. И потому, конечно же, у меня не было друзей.

Когда я смотрел в окно, в миллионный раз разглядывая отделку зданий, и ждал, что мимо проедет хоть какая-то новая машина, которую я раньше не видел, желание ходить разгоралось все сильнее и сильнее.

Я не жаловался на жизнь Богу, хоть и верил в него всей душой, но как же обидно было осознавать, что я никогда не смогу стать таким, как все. Они гуляют по улицам, улыбаются, о чем-то болтают, строят планы, хотят построить свое счастье, не догадываясь, как много уже имеют – просто ходить и говорить. Беспрепятственно и легко.

Сегодня, в принципе, как и всегда, Анита оставила меня во дворе, а сама ушла в дом, держа в руках телефон и с кем-то переписываясь.

Я остался наедине с собой, шумом листвы, редко подлетавшими к крыльцу воробьями и надвигающейся непогодой. Ничто не мешало закатиться в дом по широкому бетонному спуску, который отец соорудил специально для меня. Но что-то не хотелось.

Я склонился над коленями, стянул с себя носки и руками спустил ноги на траву. Делал это каждый раз, когда оставался во дворе один, в тайной надежде ощутить щекочущие травинки. Но всегда безуспешно.