Школония

Одни дети стеснялись на него смотреть, отводили глаза, другие же обзывали коровой и зеброй из-за цвета кожи. Вернее, цветов. Были моменты, когда я сам его стеснялся, боялся брать с собой гулять с друзьями, придумывая дурацкие причины. Как же я сейчас об этом жалею! Все бы отдал, чтобы сейчас его увидеть и обнять. Вы с ним, кстати, ровесники».

«а что было с кожей твоего брата?»

«Все из-за витилиго. Это когда на коже белые пятна появляются. Иногда выглядит даже красиво, иногда нет. А вообще это болезнь, а в болезнях ничего красивого нет».

«сожалею»

В ту же секунду мне стало жутко стыдно за такой скудный ответ. Данил наконец вновь ненадолго приоткрыл завесу своего прошлого, а я не смог толком это оценить, потому что просто не знал, как передать свои чувства словами. В голове бурлила куча мыслей, которые я просто не мог облечь в слова на экране. Это как с твердым пластилином, из которого выходят некрасивые фигурки – совсем не то, что ты планировал. То же самое с рисунками. Лишь сейчас я понял, что так всегда: ты представляешь себе одно, а выходит всегда другое, и дело не в том, что ты не стараешься, а в том, что таково правило, и не у всех выходит его миновать.

После рассказа Данила я был немного растерян. Представил себя на его месте и задался вопросом: «А стал бы я избегать своего необычного брата?»

Но тут же понял, что неправильно отвечать на такой вопрос, когда сам сидишь в инвалидном кресле и используешь телефон для общения.

От Данила пришло сообщение:

«Как думаешь, что лучше: жалость или презрение?»

Я ответил первое, что пришло в голову:

«нет.

Ответ не заставил себя ждать.

«Я не знаю. Но думаю, что однажды твой папа даст тебе понять что хуже, а что лучше», – ответил Данил и поднял на меня печальный, немного напряженный взгляд.

Я так и не понял, о чем он говорил, но его вид меня встревожил – словно меня жалели, а быть человеком, которого жалеют, мне в тот момент совсем не хотелось.

После этого разговора я стал думать о Даниле немного иначе. Он стал для меня светлей, человечней и живей. Многим ли он мог таким показаться? Многим ли он мог поведать то, что услышал я? Со многими ли он мог разговаривать так же откровенно, как со мной? На многих ли мог смотреть так, как на меня? Многим ли мог уделять столько времени, сколько мне?

Я понял, что имею теперь даже больше, чем мечтал. И мне все равно было мало.