О чем поет сердце. Важные решения, неслучайные встречи и музыкальная шкатулка, которая спасла три жизни

Мальчик сел на кровати и уставился на циферблат старого будильника.

– Нет! Мама! Мама! – Паренек протер глаза, еще раз всмотрелся в положение стрелок, потом бросился к окну.

Небо уже почти потеряло свой ало-пурпурный оттенок, переливаясь теперь оранжево-желтыми, мягкими разводами, облака пятились куда-то на север, словно боясь встающего из-за леса огромного, белого солнца.

– Опоздал! Опять опоздал. – Антоша чуть не плача надел штаны, рубаху, дрожащими руками застегнул пуговицы, нащупал под кроватью ботинки и, сунув в них ноги, выскочил в коридор.

Там было пусто, пахло пшенной кашей, которую мама, видимо, сварила с утра и ушла на работу. Отца тоже дома уже не было.

Мальчик кинулся к комнате Андрея Петровича, постучал, но никто не ответил. Тогда Антоша, всхлипывая, побежал в прихожую.

Алюминиевый таз, что всегда стоял, опираясь на стену погнутым черным дном, загрохотал, покатился и брякнулся, огласив коммунальную квартиру неприятным скрежещущим звуком.

– Антон, ты опять? – раздалось из-за двери Марии Федоровны. – Опять шумишь? Дадут мне, в конце концов, выспаться или нет?

– Извините, тетя Маша.

Антон одной рукой прилаживал таз, другой тянулся за курточкой, место которой было на гвозде, справа от «взрослой» одежды.

Петелька, не выдержав, оборвалась, и куртка упала на пол.

Через минуту Антон уже мчался по улице, туда, к парку, к огромному зеленому склону, сбегающему вниз пушистой мантией таволги и люпинов.

Именно там почти каждое утро располагался с мольбертом сосед Антона, художник Андрей Петрович Смолин.

Тяжелый этюдник раскладывался, показывая тюбики, кисти, тряпочки и масленки. Запах томившегося взаперти льняного масла вырывался наружу, смешиваясь с ароматами просыпающейся природы.

Андрей Петрович, услышав за спиной сопение и топот ног, прервался, быстро обернулся, кивнул в знак приветствия и продолжил работу.

Антон, стараясь отдышаться, замер рядом, наблюдая, как рука мужчины ловко, взмах за взмахом, кладет на холст уверенные мазки, тянется к палитре, что-то смешивает, пробует, вытирает кисть о ветошь, потом снова ныряет к разноцветным кляксам и создает на палитре частицу того, что видит глаз, – то желтую кашицу только что раскрывшегося одуванчика, то смелую синеву люпина, что качает головками стеблей, пытаясь увернуться от шмеля, то бело-лимонную, душную, всю пронизанную паутинками лепестков шапку таволги.