Адамово Яблоко

Я все думала, будет актером или журналистом. А стал… мальчик Кай. Как будто они его заморозили. Прости, что говорю как есть.

– Да, о болезни Павла пока никто не знает, – предупредил Георгий. – Все это большой секрет.

– Ну, хорошо, что Ксюша спит, а то этот большой секрет завтра обсуждали бы все старухи Адмиралтейского района. К слову сказать, мне не нравится и твоя беспечность. Приехал подшофе, без водителя, без охраны…

– Прошу прощения, гражданин начальник.

– Может, тебе и в самом деле жениться? Ну конечно, не на Марьяне.

Но неужели вокруг нет подходящих женщин? Знаешь, что говорят японцы? Удовольствиям молодости человек должен предаваться до двадцати пяти лет, до тридцати пяти – изучать науки, с тридцати пяти до пятидесяти накапливать богатства, а после удаляться на покой и посвящать свои помыслы спасению души… Все-таки лучше удаляться на покой вместе с близким человеком, а не как одинокий волк.

– Я поеду. Уже поздно, – проговорил Георгий и поднялся, обнял мать.

Она проводила его до двери, заставила застегнуть плащ.

– Ты помнишь, что в четверг у Ксюши день рождения? Поздравь, а то она обидится. Нины Ивановны твоей не надо, обойдемся. И звони мне, пожалуйста. Я сама не хочу – ты всегда занят… Только прошу тебя, Егор, будь осторожнее на дороге.

Георгий сел в машину и поехал по Фонтанке к Неве, повернул на Кутузовскую набережную. Со щемящим чувством думая о том, как мать возвращается одна в полутемную кухню, садится у лампы, раскрывает книгу… Затем он вспомнил Ромео и ощутил неприятный осадок на душе.

Дождь поливал озябший памятник на площади, пустую будку постового. Над серединой реки, на мосту, Георгий поймал себя на том, что уже ханжески рассуждает о системе ложных приоритетов, в которой поиск и потребление удовольствий становятся не средством, а смыслом. И о поколении вчерашних школьников, чей выбор – энергетические напитки, и каждый из которых готов без смущения выложить себя на прилавок и воткнуть ценник в пупок. Может быть, кроме таких, как Максим и его приятели, защищенных крепким родительским тылом.

Он снова подумал об Игоре, тоже почти с неприязнью, рожденной чувством вины.

Запеченный и поданный к столу в сметане, этот заяц все же удивительным образом сохранял достоинство. Он позволял Георгию изобретательно пользоваться всем своим телом, не убывая душой, не теряя первоначальной искренности и чистоты. Или, возможно, подделывал искренность так умело, как некоторые редкие люди подделывают обаяние.