Черно-белое кино (сборник)

Ручной, и неопасный потому.

А он живет своею жизнью трудной,

и незачем завидовать ему.

Не то что в керогазах —

в паровозах

не смеет он считать себя огнем.

Он всем необходим.

Но в малых дозах.

Чтоб суп варить.

Чтоб руки греть на нем.

А у него огромные размеры,

и, полумеры люто не терпя,

он иногда теряет чувство меры,

стремясь полнее выразить себя.

Его солдаты яры

и поджары.

Едва дозоры

скроются на миг —

он тут как тут.

Тогда гудят пожары.

И разговор ведется напрямик.

Одна вода, вода его тревожит.

Она одна грозит ему бедой.

Он все урегулировать не может

взаимоотношения с водой.

Тут он молчит.

Он вынужден смиряться.

Урчит печурка.

Тлеет головня.

И все-таки воздержимся

смеяться

над видимой покорностью огня.

Надпись на камне

Джордано Бруно

Даже в малые истины людям не сразу верится.

И хотя моя истина так проста и неоспорима,

но едва я сказал им, что эта планета вертится,

я был тотчас же проклят святыми отцами Рима.

Вышло так, что слова мои рушат некие правила,

оскверняют душу и тело бросают в озноб.

И стал я тогда опасным агентом дьявола,

ниспровергателем вечных земных основ.

На меня кандалы не надели, чтоб греб на галере,

свой неслыханный грех искупая в томительном плаванье,

а сложили костер, настоящий костер, чтоб горели

мои грешные кости в его очистительном пламени.

Я заглатывал воздух еще не обугленным ртом.

Сизоватым удушливым дымом полнеба завесило.

Поначалу обуглились ноги мои, а потом

я горел, как свеча, я потрескивал жутко и весело.

Но была моя правда превыше земного огня

и святейших соборов, которыми труд мой не признан.

О природа, единственный бог мой! Частица меня

пребывает в тебе и пребудет отныне и присно!

Остаюсь на костре. Мне из пламени выйти нельзя.

Вот опять и опять мои руки веревками вяжут.

Но горит мое сердце, горит мое сердце, друзья,

и в глазах моих темных горячие искорки пляшут.

Ледяная баллада

Из старой тетради

Скоро месяц выйдет. Суля беду,

он встанет с левой руки.

Обдирая ладони, ползем по льду,

по шершавому льду реки.

(Дома, наверное, спят давно.

Ставень стучит в окно.)

Тень часового. Удар клинка.

Ракет осторожный свет.

Короткий бой, и жизнь коротка,

как светящейся пули след.

(Дома, наверное, спят давно.

Ставень стучит в окно.)

А глаза бойца затянуло льдом,

и рука холодна, как лед.