Сын полка. Белеет парус одинокий

Но как он изменился! Это был все тот же богатырь, плотный, широкий, даже толстый, но куда девалась его добродушная, свойская щербатая улыбка? Теперь его лицо с белыми ресницами, озабоченное, разъяренное боем, темное от копоти, смотрело грозно.

Как не похож был этот Горбунов на того Горбунова, которого Ваня привык видеть чисто выбритого, белого, розового, доброжелательного…

Но если тот Горбунов был просто хорош, то этот был прекрасен.

– Дядя Горбунов! – крикнул Ваня тонким голосом, стараясь перекричать шум боя.

И в ту же минуту глаза их встретились.

На лице Горбунова вспыхнула радостная улыбка – та, прежняя, широкая, артельная улыбка, открывшая щербатые зубы.

– Пастушок! Ванюшка! – крикнул Горбунов на весь лес своим богатырским, но вместе с тем и немного бабьим, высоким голосом. – Будь ты неладен! Гляди – жив! А я думал, ты и вовсе пропал. Друг ты мой сердечный, ну что ты скажешь! – говорил он, одним махом очутившись рядом с Ваней.

Он крепко обнял мальчика, прижал к себе, потом взял горячими руками за щеки и два раза поцеловал в губы жесткими солдатскими губами.

Невероятное счастье испытал Ваня, почувствовав тепло его большого потного тела, распаренного боем.

Все, что с ним происходит, казалось Ване сном, чудом. Ему хотелось еще крепче прижаться к Горбунову, спрятаться под его плащ-палатку и так сидеть сколько угодно, хоть пять часов подряд.

– Дядя Горбунов, – сказал он быстро, – тут в лесу есть один штабной блиндаж, где они меня допрашивали. Куда лучше, чем тот наш, с карбидной лампой. Раза в два больше.

– Да что ты говоришь!

– Честное батарейское.

– А теплый? – озабоченно спросил Горбунов.

– Ого! Теплей не надо. И там у них еще радио было. Все время играло.

– Радио? Это нам очень надо, – засуетился Горбунов, почувствовав прилив хозяйственной деятельности.

– Тут, недалеко.

– Так давай будем занимать. А то другие для себя захватят. А я уж давно интересовался достать для команды такой блиндаж. Чтобы в нем и радио было. Наша батарея аккурат должна идти по этому направлению.

Они бросились к блиндажу.

– Этот? – спросил Горбунов.

– Этот, – сказал Ваня, презрительно сузив глаза.