Когда мы покинули Кубу

Но какая мне от этого радость?

Шепоток шуршит по моему платью, у всех на устах мое имя – Беатрис Перес, – спиной я чувствую тяжесть любопытных взглядов, слова ползут ко мне, цепляются за мой подол, срывают с моей шеи фальшивые бриллианты и швыряют их на пол.

Вы только поглядите на нее!

Высокомерная, как вся их семейка! Пора бы им уже понять, что здесь не Куба!

Посмотрите на ее бедра, на ее платье!

– Разве Пересы не все потеряли? Разве Фидель Кастро не национализировал сахарные плантации ее отца?

– Есть ли у нее стыд?

Я широко улыбаюсь: моя улыбка лучезарнее, но не подлиннее моих бриллиантов.

Не останавливая взгляда ни на Александре, который похож на сухопутного человека, оказавшегося в шторм на корабле, ни на блюстителей светских порядков, которые мечут в меня громы и молнии, я нахожу в толпе Изабеллу и Элизу. Мои сестры стоят в углу с бокалами шампанского в руках, своим видом напоминая мне о том, что никогда и ни перед чем не нужно сгибаться.

Я храбро смотрю на Элистера.

– Спасибо, но я вынуждена отказаться.

Я стараюсь придать своему тону непринужденность, показывая, что воспринимаю все это как шутку, причем пьяную. Надеюсь, так и есть? Люди ведь не влюбляются и не делают предложение одним махом? В любом случае ситуация… неловкая.

Бедный Артур, похоже, ошарашен моим ответом. Может, он и не шутил.

Постепенно он приходит в себя. Беззаботная улыбка, которая была на его лице до того, как он упал на колени, возвращается, став еще шире. По-видимому, он вернулся в естественное для него состояние полной удовлетворенности собой и своим миром.

Я протягиваю ему руку, он хватается за нее липкой ладонью и, качнувшись, встает. С его губ срывается звук, похожий на хрюканье.

Он прищуривается. Его глаза теперь на одном уровне с моими. Ну или почти на одном: туфли, позаимствованные у Изабеллы, добавляют мне пару дюймов.

Блеском во взгляде Элек напоминает ребенка, который собирается устроить зрелищную истерику в отместку за то, что у него отняли любимую игрушку.

– Позвольте предположить: на Кубе остался кто-то, к кому вы неравнодушны? – спрашивает он так едко, что я кожей ощущаю покалывание.

На моем лице снова вспыхивает унаследованная от матери бриллиантовая улыбка. Блеск ее острых граней предупреждает: не подходи, я тоже умею кусаться!

– Вы почти угадали, – лгу я.

Презрительное фырканье, вздохи и шелест платьев, сшитых на заказ, свидетельствуют о том, что общество отвратило от меня свое высокое внимание.