С высоты птичьего полета

, того, кто будет подчиняться и выполнять его приказы.

Видимо, он углядел обиду в ее лице, так как, когда она повернулась и пошла в спальню, он заговорил теплее:

– Мы найдем время для прогулок по каналам в выходные, я уверен, liebling. Но сейчас нужно работать.

Стоя к нему спиной и глядя сквозь французское окно, Ингрид ответила кивком. На противоположной стороне площади стояли люди, толпа, собиравшаяся двинуться к их зданию. В руках они держали лозунги и плакаты в поддержку евреев, требовавшие прекращения облав, и выражающие возмущение по поводу несправедливого обращения с голландскими евреями в Амстердаме.

Когда люди приблизились, их голоса зазвучали громче и Генрих обратил на них внимание. Подойдя к ней, стоявшей у окна, он оглядел толпу поверх ее плеча.

– Можешь ли ты в это поверить? – сказал он резко и сурово. – Это же голландцы. Одна из арийских наций. Они должны быть с нами, а не против нас. Кому нужны эти евреи? Все знают, что они унтерменши и с ними должно быть покончено.

Что ж, их ждут серьезные последствия. Им это не сойдет с рук.

Ингрид кивнула:

– Конечно. Мне очень жаль, Генрих. Мне не верится, что мои соотечественники не видят преимуществ Третьего рейха. Они не видят того добра, что вы творите, не видят всего богатства, которые вы принесете, мира. Мне стыдно быть голландкой, – добавила она с отвращением. – Я помогу тебе, и сделаю все, что в моих силах.

Генрих развернул Ингрид к себе:

– Несомненно, ты одна из лучших голландок, meine liebchen, – ласковая интонация прошлой ночи вернулась к нему.

А также нежность глаз, мягкость голоса. Он погладил ее по щеке: – А теперь мне пора. Я должен с этим разобраться.

Его губы коснулись ее щеки. Он вышел за дверь и уехал на служебной машине.

Вновь облачившись в вечернее платье, Ингрид почувствовала себя неуверенно и неловко. Наверняка соседи узнают, что она ночевала не у себя, а была с мужчиной. Она расправила плечи: почему это ееволнует? На самом деле никто о ней всерьез не заботился.

Только Генрих. Теперь она стала его возлюбленной, а Третий рейх – ее новой семьей.

Ингрид ждала на стуле в прихожей с меховой накидкой на плечах и с расшитой блестками сумкой на коленях. Водитель Генриха вернулся минут через пятнадцать и проводил ее до машины. Выйдя на улицу, она не поверила своим глазам: сотни людей собрались на площади, скандируя, крича и распевая.