Парижский апофегей козленка

– А я, вообразите, после каждой страницы чувствую себя, как после ночи любви с кем-то огромным и ненасытным.

– Обоюдно, – отозвался Витек, кисло среагировав на мой содрогнувшийся палец.

Лексикон явно пошел по второму кругу, и с разговорами надо было заканчивать.

– Вы обещали почитать! – напомнил я.

– Да-да, пойдемте в спальню! Я, как Пушкин, пишу всегда в спальне. Я вас не шокирую?

– Нет, спальня – это лучшее из всего, что изобрело человечество! – заметил я.

– Это из Уайльда?

– Я всего-навсего цитирую роман Виктора.

– О! Ну так пойдемте.

– Ольга Эммануэлевна, – обратился я, – вы очень обидитесь, если я покину вас и поручу моего друга вашим заботам?

– Страшно обижусь! – ответила она голосом, дрогнувшим от радостного старушечьего предчувствия.

– Не обижайтесь! У меня встреча с директором «Советского писателя». Они хотят издать роман…

– Ну что с вами поделаешь! Придется нам с Витенькой побыть тет-а-тет…

– Я думаю, это пойдет Виктору на пользу, – кивнул я.

– Не вари козленочка в молоке бабушки его! – самостоятельно взмолился бедный Витек.

Я незаметно показал ему кулак. Мы встали. Хозяйка пошла проводить меня к двери, а Акашин бросил взгляд, каким смертник проводил бы своего сокамерника, которому вдруг вышло помилование. На пороге, протягивая для поцелуя руку, Кипяткова вдруг с тревогой спросила:

– А ваш молодой друг, случайно, не женоненавистник?

– Нет, он – женоненасытник…

– Ах, шалун! – Она засмеялась, обнажив ровные белые зубы из довоенного фарфора.

 – Можно, я использую это словечко в моих воспоминаниях о Гумилеве?

– Вам можно все! – воскликнул я и, манерно склонившись, поцеловал ее ручку.

По линиям этой руки, наверное, можно было изучать всю бурную, грешную и прекрасную историю двадцатого века.

15. В круге восьмом

С Сергеем Леонидовичем я познакомился в общем-то случайно и по совершенно пустячному поводу. Странно, что я не стал его другом гораздо раньше, ведь постоянно же читал разную привезенную кем-нибудь из-за бугра антисоветчину, самый истошный самиздат и прочую ходившую тогда в интеллигентных кругах инакомыслятину.

Сидишь, бывало, в уголочке на открытом собрании коммунистов 4-го автокомбината и шепотом обсуждаешь с редакционными коллегами прочитанный по кругу ксерокс «Августа 14-го». Или продекламируешь на вечере молодой поэзии тонко диссидентские стихи:

За ночь наметился хрупкий ледок,

Хотя обещали грозу.