Легкая голова

 Ермаков, сбрасывая пальто. – Все вегетативно размножаются? Как они себя чувствуют? Не хворают, нет?

– Хворают, – подтвердил Зародыш, зыркнув из-под голых надбровий, словно там провернулись тусклые шарниры. – Да вы же сами все видели, только что с места события. Лишний вопрос. Давненько я не видел такого наглеца.

Максим Т. Ермаков любезно поклонился. Сесть ему в собственной комнате было не на что, кроме как на раскрытую постель, где в хаосе белья голубели раздавленной бабочкой кружевные Маринкины трусы. Максим Т.

– А как насчет незаконного проникновения в частное жилище? – осведомился он, скользя насмешливым взглядом по лицам охраны, на которых резкие морщины были как боевая раскраска туземцев. – Или у вас, извиняюсь, ордер имеется? Может, я какой-нибудь закон нарушил? Кого-нибудь убил? Или вы успели насыпать кокса в мой стиральный порошок и ждете понятых?

– Бросьте, Максим Терентьевич, – поморщился Зародыш. – Дверь у вас была не заперта, мы и вошли, как старые знакомые.

– Конечно, один, если этот один – я. А вы как думали? – живо откликнулся Максим Т. Ермаков. – Вы мне другую жизнь можете дать? А тем, кого в «Европе» поубивало, – можете? Чем приставлять ко мне наружку, рыться в моих покупках, курить у меня в подъезде, лучше бы за террористами следили! Да, ездил, видел. Это не я виноват, это вы виноваты! И не надо мне ваших арифметических задачек.

– Ну вы и наглец, – задумчиво повторил Зародыш, грея хозяйский коньяк в бескровной пясти, покрытой с тыла, точно изморозью, полупрозрачными волосками. – Да, у государства задачи в основном по арифметике. Мы имеем натуральный ряд чисел: сто сорок миллионов жителей страны. И с этой, арифметической, точки зрения один меньше, чем двести двадцать шесть, ровно в двести двадцать шесть раз. Меня другое удивляет. Вы, Максим Терентьевич, держитесь так, будто совсем нас не боитесь.

– Ничего у вас не выйдет! – радостно сообщил Максим Т. Ермаков. – Я гладкий и круглый колобок, весь внутри себя, меня даже ущипнуть местечка не найдется. Хотите честно? Мне никто, кроме самого себя, не нужен. То есть любил я когда-то маму с папой, а сейчас – ну, попечалюсь недельку, если что. Может, напьюсь. Даже если померещатся чувства, не страшно.