Ночь

И про Грушевку в его истории что-то было. Без Google деталей уже не выяснить, но из его запутанного рассказа я понял, что предок этот лежит вот прямо на нашем лютеранском кладбище. Потому что немец. А где еще в Грушевке[4 - Энциклопедия помогла мне понять эту шутку.] немца похоронить могли?

Когда-то Рейтан работал гейм-дизайнером. Он был, как тогда говорили, «айтишником». Айти – префектура на японском острове Хонсю, где в XVII столетии была предусмотрена смертная казнь для христиан, которые пытались овладеть японским языком.

Айтишники тоже пользовались собственными языками, языками программирования, которые приносили им благосостояние. Из-за сходства отношения японцев Хонсю XVII столетия и обитателей Силиконовой долины к языку последних и назвали айтишниками.

Рейтан создавал цифровые миры. Образование – физмат, то есть отвечал он наверняка не за дизайнерскую, а за цифровую часть. Был человеком уважаемым и состоятельным. Создавал законы, по которым жили миллионы геймеров, проектировал для них «ландшафты» и «уровни».

Все время тоскует по огромному дому, который построил в Ратомке, как и положено Богу – создателю электрических вселенных. Но потом кто-то более могущественный вытащил шнур из розетки.

И остались только тьма и однушка недалеко от проспекта Свободы. Чтобы дойти до Ратомки, теперь надо пересечь границы шести городов-государств, причем этот риск не будет иметь никакого смысла: дом отапливался газовым котлом, ни камина, ни печи в нем, по тогдашней экологической моде, не было.

Поэтому сейчас выжить в нем просто невозможно.

Работы у Немца после наступления тьмы не было. Он жил на капитал, который успел наменять, когда понял, что нужно срочно сдавать доллары (он, как математик, это понял одним из первых). Гений рациональности, он до последнего пытался объяснить все, что происходило вокруг, с научной точки зрения. Об этом мы, собственно, и спорили с условной ночи до условного утра. Но, повторюсь, последнее время он как-то скуксился, глаза погасли.

Рейтан достал из кармана герметичную жестянку из-под гуталина, торжественно свинтил с нее крышку.

Внутри лежал небольшой целлофановый сверток.

– Вот, берег на черный день. Кипяти воду. Сейчас будем баловаться.

– Что это? Не может быть! – вскрикнул я, не веря. Потому что запах просочился даже через целлофан.

– Да, это последние запасы. Может, даже последние на Земле. Настоящий. Не желудевый. Не цикориевый. Я когда-то сам с Явы привез. Черный, средней обжарки. Свежемолотый.