Училка

Кто-то хотел осесть и осел. Кто-то живет в своей диаспоре и другой жизни не хочет. Некоторые старательно учат русский, женщины красятся в блондинок, дети уже совсем хорошо говорят и пишут по-русски. Но таких мало. Американцы придумали термин «афроамериканец». Негра нельзя назвать негром, он обидится. А наших как называть?

– Может, «азироссияне»? – встряла я.

– Остроумно! – хмыкнул Андрюшка.

– Или «ксенороссияне»? Хотя думаю, что латинский корень «ксен» – «чужой» – обидит.

– Обидит, наверняка, – согласился мой брат.

 – Никто не захочет называться чужим. Обидится. За ножом полезет. Мне, правда, важнее, чтобы сохранилась русская нация хотя бы в том виде, в каком она пришла к третьему тысячелетию. Гораздо важнее, чем обидеть термином или даже отношением людей, которые приехали сюда, бросив свои виноградники и овец, чтобы быстро и гарантированно заработать деньги.

– Виноградник может засохнуть, – поддакнула я, – овца – заболеть, а пятнадцать тысяч рублей за подметание моего двора московское правительство всегда заплатит.

– Анюта, мы преувеличиваем – у многих приехавших нет ни овец, ни виноградников. У них ничего нет – ни там, ни здесь. Они тут не от хорошей жизни.

– Но что ж теперь – всем, вообще всем, у которых ничего нет, – ехать в Москву? По моему городу собираются пустить 340 километров наземного метро. А москвичи не стали рожать больше, они стали рожать меньше (мы с тобой не в счет), потому что теперь труднее и страшнее жить. И вообще, и в Москве в частности. Москву перережут рельсами, понастроят воздушных путей для поездов, для того, чтобы по ней могли перемещаться миллионы тех, кто бросил – да, Андрюша! – своих овец и свои виноградники и приехал сюда, ко мне жить.

– Ксенофобия, Анюта, – вздохнул мой брат.

– Да почему? Ну я же не еду туда – возделывать чужие брошенные виноградники?

– Анюта, меня так же как тебя, как и многих русских, пугает второе татаро-монгольское нашествие. И я понимаю, что независимо от моих опасений, от реальной угрозы и роста преступности, и подмешивания крови, и даже потери национального самосознания существует какая-то, увы, неизвестная даже мне договоренность на правительственном уровне.

– Да, я новости слушаю через раз, но очень внимательно. И думаю, что это не может быть просто разгильдяйством и равнодушием наших моложавых, смело говорящих на языке улиц властей.

– Анюта, – засмеялся брат, – не обостряй.

– Я не обостряю. И фамилий не называю. Из трусости. У меня двое детей.