Колдовской ребенок. Дочь Гумилева

Как тебя уберечь от ядовитых его миазмов? …

Осторожно наклонившись, Николай Александрович поднял и положил в раковину нож. Услышанная мерзость словно бы состарила его на год разом. Нет, нельзя. Не дождетесь.

Картошка и готова меж тем. Кот, что ли, уволок прихватку? С разбойника станется.

Три звонка в дверь. Вроде бы никого мы не ждём. Прежде, чем пойти открывать, Николай Александрович перенес сковородку, прихваченную вместо пропавшей ухватки полотенцем, в комнату. Распорядился, чтобы Лена достала тарелки и приборы.

Гнусная баба, уже завершившая свою телефонную беседу, нарочно копошилась в темноте коридора. Подобным манером пролетарское население квартиры обыкновенно достигало двух целей: и демонстрировало, что пренебрегает открывать дверь на «чужие» звонки, и утоляло любопытство. Второе было много худшим злом.

Энгельгардт всегда держал эти обстоятельства в голове. Лица его соседке видно все одно не было, но голос при виде вошедшего прозвучал ровно и непринужденно:

– Ну, разутешил старого приятеля.

Давненько не заглядывал к нам. Всё в трудах? Заходи, заходи, милости прошу, как раз с внучкой обедать садимся.

Проведя гостя в комнату, Энгельгардт с облегчением отметил, что соседка так и не подняла головы из своего сундука, выступая совсем иной частью – будто не рылась в рухляди, а пропалывала морковь на грядке.

– Господи помилуй! – воскликнул Энгельгардт, когда тяжелая дверь затворилась. – Андрей, ты ли это?!

– Так переменился? – невесело усмехнулся гость.

– Не без того, что нам друг от друга скрывать подобные истины, чай не дамы.

Ленок, поставь еще прибор! Но не о том речь. Просто и не знали, как поминать-то тебя: за упокой или во здравие…

– И как поминали? – профессор лингвистики Солынин осторожно опустился на предложенный жестом стул.

– Во здравие. И, благодарение Богу, видим если не здравым, то живым. А ты узнаешь Андрей Иваныча, Лена?

– Здравствуйте. – Что-то поняв, девочка взглянула на гостя серьезно, без приличествующей улыбки. – Я вас не узнаю, но я вас помню.

И у меня сохранились некоторые игрушки от вас. Те, в которые мне меньше нравилось играть.

– Я наделаю для вас новых. Или такой большой барышне уже игрушки не пристали?

Солынин приметил, что девочка не садится за стол, а, стоя за спинкою стула, выжидательно поглядывает то на деда, то на икону. В этом доме еще не боялись молиться. Даже при чужих. Конечно, не вполне чужих, друзьях семьи, но жизнь являет уж слишком частые примеры обманутого доверия.