Колдовской ребенок. Дочь Гумилева

Мужской голос. Нет, не мужской – ломкий, юный. То звонкий, то глуховатый, как расстроенное фортепьяно.

Голос подошел ближе.

Лене неожиданно сделалось зябко.

– Созидающий башню сорвётся,

Будет страшен стремительный лёт

И на дне мирового колодца

Он безумье своё проклянёт.

– …Разрушающий будет раздавлен,

Опрокинут обломками плит,

И Всевидящим Богом оставлен,

Он о муке своей возопит, —

бросила Лена в зелёную полутьму, опередив незнакомого на несколько мгновений.

– А ушедший в ночные пещеры,

Или к заводям тихой реки,

Повстречает свирепой пантеры

Наводящие ужас зрачки,

– …Не спасёшься от доли кровавой,

Что земным уготовила твердь.

Мальчик, нет, уже не мальчик, это подумалось зряшно, юноша, ведь и самое Лена уже девушка, а не девочка, вышел из-за куртины и остановился перед ней. Вовсе не наблюдательная, она почему-то одним взглядом вобрала на сей раз всё: высокий, на голову ее выше, темные волосы открывают высокий лоб, слишком, пожалуй, тонкие губы, напряженные, неулыбчивые, горделиво вскинутый подбородок.

Между тем ритм стихотворения даже не успел сбиться.

– Но молчи: несравненное право

Самому выбирать себе смерть, —

произнесли два голоса.

Юноша старорежимно стукнул каблуками и уронил подбородок.

Простые и банальные слова казались невозможны сейчас, когда стихи убитого поэта еще дышали среди статуй Летнего сада.

Лена захлопнула книгу и коснулась рукой сиденья скамейки. Приглашающий жест вышел уверенным, почти властным. Она могла бы удивиться тому, что не испытывает смущения, столь свойственного ей с чужими, но не удивилась.

Не стушевался и молодой человек. Просто присел на скамью – так, словно встреча их подразумевалась заранее.

Некоторое время они молчали, глядя в темнеющие заросли.

– Я думаю, что сегодня выбрал, – наконец произнес новый знакомец.

Лена не ответила. Это сейчас было вовсе не нужно, неправильно.

– Они хуже стариков, – собеседник обернулся к Лене. В призрачном вечернем свете лицо юноши казалось таким же белым, как статуи вокруг. Но на щеках, вовсе не как у статуй, темнели засохшие порезы – следы еще не слишком-то необходимых стараний.