Поэмы 1918-1947. Жалобная песнь Супермена

И тучу, полную жемчужин,

проткнула с хохотом гроза, —

и был уютен малый ужин

в татарской хижине: буза,

черешни, пресный сыр овечий.

Темнело. Тающие свечи

на круглом низеньком столе,

покрытом пестрой скатереткой, —

мерцали ласково и кротко

в пахучей, теплой полумгле.

И синим утром я обратно

спустился к морю по пятам

своей же тени. Неопрятно

цвели на кручах, тут и там,

деревья тусклые Иуды.

На камнях млели изумруды

дремотных ящериц. Тропа

вилась меж садиков веселых.

Пел ручеек. На частоколах

белели козьи черепа.

О заколдованный, о дальний

воспоминаний уголок!

Внизу, над морем, цвет миндальный,

как нежно-розовый дымок,

и за поляною поляна,

и кедры мощные Ливана —

аллей пленительная мгла

(любовь любви моей туманной!),

и кипарис благоуханный,

и восковая мушмула…

Меня те рощи позабыли…

В душе остался мне от них

лишь тонкий слой цветочной пыли…

К закату листья дум моих

при первом ветре обратятся, —

но если Богом мне простятся

мечты ночей, ошибки дня,

и буду я в раю небесном, —

он чем-то издавна известным

повеет, верно, на меня!

    Лондон

    <30 июня 1920>

Электричество

1

В Милете был я встарь мечтателем примечен

на липком янтаре.

И мной вооружен подводный черный див,

мной посылается сияющим деревьям

стремительная смерть. Я прикасаюсь к девьим

волнистым волосам. Я шелест. Я извив.

2

Я – сладострастие дней майских, дней махровых:

над миром, в мороках удушливо-лиловых

вдруг иступленными я крыльями всплесну;

услышишь ты мой бред, рокочущий за тучей;

ответят мне леса; промчится дождь гремучий,

зеленокудрую преследуя весну.

3

А ночью летнею, безгласный соглядатай,

порой я улыбнусь над дальнею, зубчатой,

дубравой, распахнув двустворчатую тьму,

чтоб светом окропить ресницы спящей нивы:

во сне, в летучем сне, изгнанник сиротливый

так улыбается былому своему.

4

За веком веет век. Однажды, грозным богом

я встал, где буревал дымился, на пологом

озерном берегу: там листья вкруг меня

витали, вялые, шурша в полудремоте,

и ворон реющий дивился позолоте

и злобной пестроте восславленного пня.

5

И скиф благоговел. Я царствовал жестоко;

но вытянулась тень крестильницы высокой

и занавесила кровавый истукан.

Как прежде, в облаках блистал я и резвился.

Плыл тихо грузный мир.